Ранобэ: Боль Боль Уходи

Описание: Сюжет повествует о парне, убившем девушку в результате аварии. Однако девушка с помощью сверхъестественных сил смогла "отложить" свою смерть.

Кол-во глав: 1-12

Уточнения переводчика (вместо предисловия)

Всем привет! Думаю, имеет смысл заранее обозначить несколько моментов, достойных упоминания, но не требующих ссылок в тексте. Перевод велся с анлейта, что наложило свой отпечаток на текст: например, гонорифики в тексте не встречаются (промелькнувшие несколько раз «мистер» и «мисс» естественным образом превратились в «господина» и «госпожу») не из-за моей мастерской адаптации или принципиального их неприятия, а по причине отсутствия таковых в анлейте. По той же причине более-менее все герои обращаются друг к другу на «ты» — в английском они все были «you», а вежливость добавлялась мной по собственному усмотрению. Имена в тексте используются в порядке, традиционном для Европы — сначала имя, затем — фамилия. А, да, при транслитерации использовались правила системы Поливанова. На этом вроде бы все. Надеюсь, вам понравится. Приятного чтения.

************************************

Данная глава взята из открытого источника. Файл был скачан с сайта: https://loghorizont.ru/

Если вам понравилась глава:

Оставьте комментарий: https://loghorizont.ru/Bol-Bol-Uxodi/

Отблагодаритьте нашу команду: https://loghorizont.ru/podderzhat-proekt/

Помочь проекту, кликнув на рекламу: https://loghorizont.ru/

************************************

1. Первое прощание

Той осенью, когда мы с Кирико начали переписываться, мне было 12 лет. Всего за полгода до выпуска я был вынужден покинуть начальную школу из-за работы моего отца. Для нас с ней мой перевод обернулся возможностью начать общение. Мой последний школьный день выпал на конец октября; тем же вечером я должен был покинуть город. Этот день должен был быть важным, но у меня было лишь два человека, которых я действительно мог назвать своими друзьями; один из них был серьезно болен, а другой отдыхал со своей семьей. Мне оставалось лишь провести день в одиночестве. Четырьмя днями ранее, во время прощальной вечеринки, мне достался букет увядающих цветов и напутственные слова, прочитанные всеми одинаково. С тех пор каждый раз, когда одноклассники видели меня, их взгляды словно говорили: «А, ты еще здесь?» Оставаться в классе стало для меня невыносимо. Я понял, что здесь больше нет места для меня. Не было ни одного человека, огорченного из-за моего перевода. Это заставило меня почувствовать себя одиноким, но одновременно и приободрило. Я ничего не терял из-за перевода. Напротив, я мог приобрести новый опыт, познакомиться с новыми людьми. Я подумал, что в новой школе мне будет лучше. Если я снова переведусь в другую школу, это должно будет волновать хотя бы двоих или троих человек. Последний урок подошел к концу. Положив тетради на стол, чувствуя себя, словно мальчик, оставленный в одиночестве в классе в День святого Валентина, я бесцельно рылся в своем рюкзаке. Я был недостаточно зрелым, и во мне еще теплилась надежда на то, что кто-то все же скажет мне что-нибудь теплое на прощание. Как только я оставил надежду на какие-нибудь приятные воспоминания об этом дне, я заметил, что кто-то стоит передо мной. Из-под ее плиссированной юбки были видны худые ноги. Пытаясь скрыть волнение, я поднял взгляд. Это была не Сати Аояма, о которой я тайно мечтал с третьего класса. Это была не Сая Мотидзуки, кивавшая мне с улыбкой каждый раз, когда мы встречались в библиотеке. Кирико Хидзуми смотрела на меня очень серьезно, спрашивая: «Пойдем домой вместе?» Кирико была запоминающейся девочкой с челкой, достающей до бровей. Она была застенчивой, говорила тихим, спокойным голосом, на ее лице была неловкая улыбка, из-за которой она выглядела пристыженно. Ее оценки также были средними, так что она не притягивала ничьи взгляды. Для меня было абсолютной загадкой, почему она, практически не разговаривавшая со мной, пришла сегодня поговорить. В глубине души я был немного разочарован, что это была не Сая Мотидзуки или Сати Аояма. Однако у меня не было причины отказать ей. — Конечно, идем, — сказал я. Она улыбнулась, не поднимая головы, и ответила: «Спасибо». По пути домой Кирико не сказала ни слова. Она шла рядом со мной с очень взволнованным видом, изредка бросая на меня взгляд, словно должна была что-то сказать. Я понятия не имел, о чем мы могли поговорить. Что может сказать человек, которого уже завтра здесь не будет, человеку, с которым он едва знаком? И это не говоря о том, что я никогда не возвращался из школы вместе с девочкой своего возраста. Не сумев побороть застенчивость, мы пришли к моему дому, так и не сказав ни слова друг другу. — Ну, пока, — я смущенно помахал Кирико на прощание и повернулся, чтобы открыть дверь. Вдруг она, словно наконец решившись, схватила меня за руку: «Подожди». Выдернув из ее холодных пальцев руку, я нарочито грубо спросил: «Что?» — Эм, Мидзухо, можешь выслушать мою просьбу? Я почесал затылок, пытаясь скрыть неловкость, и сказал: — Я выслушаю, но, знаешь… Завтра я перевожусь в другую школу. Могу ли я что-то сделать для тебя? — Да. На самом деле, именно из-за этого только ты можешь выполнить мою просьбу. Не отрывая взгляда от моей руки, держащей дверную ручку, она продолжила: — Я буду писать тебе письма, и хотела бы, чтобы ты на них отвечал. Тогда, мм, я буду отвечать на твои письма. Я обдумал то, что она сказала: — Ты имеешь в виду, что хочешь, чтобы мы стали друзьями по переписке? — Д-да, ты правильно понял, — застенчиво подтвердила Кирико. — Но почему со мной? Возможно, было бы веселее переписываться с кем-то более близким. — Ну, ты не можешь переписываться с кем-то, кто живет рядом с тобой. Это просто скучно. Я всегда хотела переписываться с кем-то, кто живет далеко. — Но я никогда в жизни не писал писем. — В таком случае, мы на равных. Удачи нам обоим, — сказала она, тряся мою руку вверх-вниз. — Эй, подожди, нельзя так неожиданно просить о таких вещах… Однако, в конце концов, я принял просьбу Кирико. Эта старомодная идея показалась мне, никогда не писавшему писем, если не считать письмами новогодние открытки, свежей и интересной. И то, что с такой серьезной просьбой ко мне обратилась девочка моего возраста, так взволновало меня, что я не думал об отказе. Она удовлетворенно вздохнула: «Я рада. На самом деле, я даже не знала, что делать, если ты откажешь.» Когда я отдал ей листок с моим новым адресом, она улыбнулась: «Жди моего первого письма», и побежала домой. Она даже не попрощалась. Очевидно, ее интересовали письма, которые я могу написать, а не сам я. Ее письмо пришло, как только я был зачислен в новую школу. «Я думаю, в первую очередь мы должны лучше узнать друг друга, — написала она, — Давай для начала представимся друг другу». Это было очень странно — бывшие одноклассники представлялись друг другу только сейчас, разделенные расстоянием. Впрочем, нам было не о чем друг другу писать, и я принял это предложение. Спустя некоторое время, что я переписывался с Кирико, я сделал открытие. Мы никогда не разговаривали, пока я не перевелся в другую школу, но то, что она писала мне, говорило о том, что у нас с Кирико Хидзуми схожие взгляды и ценности. «Почему я должен учиться? Почему нельзя убивать людей? Что такое талант?» В самом начале нашего обучения мы оба наслаждались переосмыслением всего с самых основ, таких, как эти вопросы, в попытке заставить взрослых взять паузу. Мы провели ошеломительно серьезную дискуссию о «любви», которая развивалась так: — Мидзухо, что ты думаешь о «любви»? Мои друзья иногда говорят о ней, но я просто не понимаю, что это значит. — Я тоже не понимаю. В Христианстве одно лишь слово «любовь» может означать четыре разных вида любви, и в других религиях также есть свои определения и виды «любви», так что даже попытки понять, что это такое, кажутся мне безнадежными. Например, то, что моя мама испытывает к Раю Кудеру, — определенно «любовь»; с другой стороны, мой отец испытывает «любовь» к обуви из кордовской кожи от Alden; и то, что я отправляю тебе письма — также проявление «любви». Это действительно очень обширное понятие. — Спасибо за это замечание, я почувствовала себя счастливее. То, что ты сказал, заставило меня понять, что, возможно, «любовь», о которой говорю я, и «любовь», о которой говорят мои друзья, — разные вещи. Возможно, мне стоит быть осторожнее с девочками, которые так легко говорят об этом. Я говорю о более эмоциональной, романтической любви. Ее часто показывают в фильмах и книгах, но я никогда не видела такого в реальности, это нечто совершенно иное, чем родственная или сексуальная любовь. — Я по-прежнему сомневаюсь в реальном существовании такой «любви». Но если даже «любовь», о которой ты говоришь, не существует, то кто-то должен ее придумать, это действительно ошеломительная мысль. На протяжении долгих лет «любовь» была причиной создания прекрасных картин, песен и историй. Если она всего лишь была придумана людьми, эта «любовь» — величайшее изобретение человечества или прекраснейшая ложь в истории. И так далее. Что бы мы ни обсуждали, наши мнения всегда были настолько близки, словно мы были разлученными близнецами. Кирико описала это чудо как «душевное единство». Это определение меня потрясло. Душевное единство. _______________

Я заметил, что, пока отношения с Кирико приобретали глубину, я не могу найти себя в новой начальной школе. И момент выпуска из нее и перехода в среднюю школу стал началом по-настоящему одинокого существования. Мне было не с кем поговорить в классе, в клубах все сводилось к минимальным обсуждениям, и абсолютно никто не говорил со мной о чем-то личном. Если сравнивать с тем, что было, то на самом деле до перевода все было лучше. В то же время казалось, что после перехода в среднюю школу у Кирико все шло к лучшему, и ее письма снова и снова подтверждали, что она живет счастливо. Она рассказывала, как завела бесчисленное множество прекрасных друзей; как она ежедневно задерживается допоздна со своими друзьями по клубу, обсуждая все на свете; как ее выбрали представителем класса в организационном комитете культурного фестиваля, что дало ей возможность посещать недоступные для обычных учеников комнаты; как они с одноклассниками пробрались на крышу, чтобы пообедать, и попались учителям, отругавшим их. И все в этом духе. Я чувствовал, что было бы неловко отвечать на такие письма простым описанием моего жалкого положения. Я не хотел, чтобы она волновалась за меня, и я ненавижу, когда меня считают слабым. Возможно, если бы я открылся ей и описал свои проблемы, она была бы добра и выслушала меня, но в действительности я этого не хотел. Я должен был выглядеть хорошо в глазах Кирико. Тогда вместо этого я написал ложь. Мои письма рассказывали о моей выдуманной жизни, такой же прекрасной, как жизнь Кирико, если не лучше. Сначала эти письма были обычным блефом, но со временем они превратились в мое величайшее удовольствие. Думаю, во мне всегда жила любовь к актерству, которой лишь нужно было проснуться. Упуская из виду неправдоподобность моих рассказов, я писал о лучшей школьной жизни, которую мог изобразить, не отказываясь быть Мидзухо Югами. В этих письмах была создана вторая жизнь. Когда я писал письма Кирико, я мог быть своим идеалом. Весной, летом, осенью, зимой, в солнечные, пасмурные, дождливые и снежные дни — при любых условиях я писал письма и оставлял их в почтовом ящик на углу улицы. Когда приходило письмо от Кирико, я аккуратно открывал конверт, подносил к лицу, ложился в постель и наслаждался словами, попивая кофе. _______________

Спустя пять лет после того, как мы начали переписываться, осенью, произошло нечто ужасное. «Я хочу поговорить с тобой лично, — написала Кирико, — есть вещи, о которых я не могу писать в письмах. Я хочу, чтобы мы смотрели друг другу в глаза и слышали голоса друг друга». Это письмо обеспокоило меня. Конечно, меня тоже посещало желание встретиться лично. Я был бы счастлив увидеть, как она изменилась за эти пять лет. Но было очевидно, что если эта встреча состоится, то раскроется тот факт, что все, что я писал в своих письмах, было ложью. Уверен, добрая Кирико не стала бы осуждать меня за это, но я также абсолютно уверен, что это бы сильно разочаровало ее. Сперва я обдумывал попытку как-нибудь стать этим вымышленным Мидзухо Югами на один день, но даже если бы я смог некоторое время поддерживать всю ту ложь, я был неспособен скрыть ни мрачный взгляд, ни детали поведения, выработанные годами одиночества, ни недостаток уверенности в себе. Я запоздало пожалел, что просто не жил достойно все это время. В попытках найти ловкое оправдание для отказа я потерял недели, затем — месяц. Однажды я подумал, что будет лучше дать нашим отношениям исчезнуть: если я расскажу ей правду, нашим теплым отношениям навсегда придет конец, а продолжать посылать ей письма в страхе, что ложь будет разоблачена, было больно. К тому времени приблизилась пора подготовки к экзаменам. Я решился прекратить наши отношения, длившиеся на протяжении пяти лет, так быстро, что сам этому удивился. Но мне казалось, что лучше самому со всем покончить, если она в любом случае возненавидит меня. Через месяц после письма, в котором Кирико просила о личной встрече, пришло новое письмо от нее. Именно тогда я впервые нарушил нашу негласную традицию — отвечать на письмо в течение пяти дней после получения. Она должна была быть обеспокоена тем, что ответа не было. Но я даже не открывал это письмо. Еще месяц спустя, как я и ожидал, пришло еще одно письмо, которое я вновь проигнорировал. Мне было больно так поступать, но я не мог по-другому. Через неделю после того, как я разорвал наши отношения, я завел друга. После этого я подумал, что, возможно, слишком сильно зависел от Кирико, и из-за этого не мог развивать нормальные отношения с другими людьми. Прошло достаточно много времени, и я избавился от привычки проверять почту из-за писем Кирико. Так завершились наши отношения. _______________

Вновь написать Кирико меня заставила смерть моего друга. Летом четвертого года обучения Харухико Синдо, с которым я проводил большую часть своего времени в колледже, покончил с собой. Я заперся в своей квартире в одиночестве. Я знал, что пропускаю важные предметы своего курса и буду должен повторить этот год обучения, но меня это не волновало. Мне даже казалось, что это не мое дело. Я не могу сказать, что его смерть сильно опечалила меня. Было много знаков. Все время нашего знакомства он словно искал смерти — он выкуривал по три пачки сигарет в день, пил много виски, и ночь за ночью гонял на своем мотоцикле. Он смотрел новые голливудские фильмы и раз за разом пересматривал сцены слишком быстрой смерти героев, вздыхая, словно в трансе. Так что, когда я узнал о его смерти, я волей-неволей подумал: «Это хорошо для него». Он наконец попал туда, где хотел быть. Во мне не было и капли сожаления в духе «Я должен был быть добрее с ним» или «Я не видел, как он страдал». Синдо, в свою очередь, возможно, никогда не думал о том, чтобы поговорить со мной о своих проблемах. Не сомневаюсь, все, чего он хотел — проводить обычные дни, полные смеха, а затем вот так исчезнуть из этих дней. Проблема была в том, что я-то остался. Уход Синдо стал серьезным ударом по мне. К лучшему или худшему, но он подталкивал меня. Он был ленивее, безрассуднее, пессимистичнее меня; ему, как и мне, не хватало цели в жизни, и само его существование приносило мне некоторое облегчение — я мог посмотреть на него и подумать: «Если такой парень может жить, я тоже должен жить». Его смерть словно выбила землю у меня из-под ног. У меня появилась смутная боязнь окружающего мира, я стал способен покидать свой дом лишь с 2 до 4 часов ночи. Если я заставлял себя выйти из дома, мое сердце начинало бешено колотиться, я чувствовал головокружение, мое дыхание учащалось. В худшем случае мои ноги и лицо сводило судорогами, и они немели. Спрятавшись от мира в своей комнате, с занавешенными окнами, я пил и смотрел любимые фильмы Синдо. Отрывался от этого я только ради сна. Я тосковал по тем дням, когда мы с Синдо вдвоем разъезжали по округе. Мы занимались всякими глупостями — бросали монету за монетой в игровые автоматы поздней ночью в игровом центре, пропахшем табаком; ездили ночами на пляж и возвращались домой, так ничего и не сделав; проводили целые дни, бросая камни в реку; катались по городу, пуская пузыри с мотоцикла… Но размышляя об этом, я понял, что именно эти глупые совместные поездки укрепили нашу дружбу. Если бы наши отношения были более разумными, возможно, его смерть не сделала бы меня настолько одиноким. Если бы только он меня привлек... Если бы Синдо позвал меня, я бы с радостью прыгнул вместе с ним с того обрыва, смеясь. Может быть, он знал об этом, и именно поэтому умер, не сказав мне ни слова. _______________

Цикады умерли, деревья окрасились в красный — наступила осень. Был конец октября, и я вдруг вспомнил порядком забывшийся разговор с Синдо. Ясным июльским днем мы пили и слонялись по сырой комнате. В пепельнице возвышалась гора окурков, выглядящая, словно рухнет от одного касания, и я поставил пустые банки рядом с ней, выровняв, как кегли. Наши уши страдали из-за стрекота цикад, сидевших на телефонном столбе рядом с окном. Синдо схватил одну банку, вышел на балкон, и швырнул банку в цикад. Банка упустила свою цель, с грохотом упав на дорогу. Синдо выругался. Когда он вернулся за второй банкой, цикады улетели, будто смеясь над ним. — О, да, — сказал Синдо, стоя с банкой в руке, — разве ты уже не должен знать, приняли ли они твое заявление? — Хотел бы я, чтобы ты поинтересовался до того, как они ответили мне, — сказал я. — Отказ? – Ага. — Это успокаивает, — вздохнул Синдо, также не получивший ни одного предложения работы. — Подавал куда-нибудь еще после этого? — Не-а. Я ничего не делаю. Мои поиски работы ушли на летние каникулы. — Каникулы? Звучит здорово. Думаю, мои также взяли отпуск. По телевизору показывали бейсбольный матч старшеклассников. Игроков, ребят на 4 или 5 лет младше нас, осыпали аплодисментами. Шла нижняя часть седьмого иннинга, но обе команды еще не заработали ни очка. — Это странный вопрос, — начал я, — но кем ты мечтал стать, когда был ребенком, Синдо? — Учителем в старшей школе. Говорил тебе кучу раз. — А, да, ты говорил. — А что сейчас? Для меня пытаться стать учителем так же реалистично, как для однорукого парня пытаться стать пианистом. Синдо говорил правду: он определенно не выглядел как человек, подходящий на роль учителя. Даже не спрашивайте, для какого рода занятий он выглядел подходящим. Впрочем, я думаю, он уже был учителем — в том плане, что он учит людей, как они не хотели бы закончить, но я не видел вакансий по специальности «плохой пример». — Однорукий пианист мог существовать , — предположил я. — М, возможно. Так кем ты хотел быть? — Я никем не хотел быть. — Лжец, — обвинил он, ткнув меня в плечо, — Как минимум, взросление заставляет детей думать , что у них есть мечты. — Правда, правда. Из телевизора раздались аплодисменты. Игра наконец-то сдвинулась с места. Мяч ударился в ограждение, и аутфилдер отчаянно пытался поймать его. Бегун со второй базы достиг третьей, и шорт-стоп отказался от броска домой. — Очко набрано! — воскликнул комментатор. — Эй, а ты не играл в бейсбольной команде в средней школе? Разве не твоя подача достаточно известна в этом районе? — спросил Синдо, — Слышал об этом от моего друга в средней школе. Левша по имени Югами, еще только второгодка, но его подачи чертовски точны… — Да, это был я. Я был весьма хорош в плане контроля мяча при подаче. Но я ушел из команды осенью того же года. — Получил травму или что-то еще? — Нет, это достаточно странная история. Летом второго года обучения мы выиграли полуфиналы на префектурных отборочных, я был главным героем. Я не хочу хвастаться, но это было, словно я лично привел команду к победе в той игре. Для нашей школы проход настолько далеко был настоящей редкостью, и вся школа поздравляла и поддерживала нас. Все, с кем я сталкивался, хвалили меня. — Глядя на тебя сейчас, не могу этого представить, — сказал Синдо с сомнением. — Ага, — я горько улыбнулся. Я не мог винить его за это. Я и сам чувствую недоверие каждый раз, вспоминая об этом. — Несмотря на то, что в средней школе у меня было не очень много друзей, а сам я едва ли чем-то выделялся, этот день сделал меня героем. Я чувствовал себя невероятно. За исключением… Той ночью, когда я лег в постель и подумал об этом, я почувствовал невероятный стыд. — Стыд? — Да. Мне было стыдно за самого себя. Словно я подумал: «Что я о себе возомнил, что так счастлив?» — Думаю, в этом нет ничего плохого. Разумеется, ты был счастлив после такого. — Думаю, да, — он был прав, не было ни одной причины, чтобы не радоваться. Я просто должен был принять это. Но словно что-то в глубине моего разума выползло и отказывалось от всего этого. Мое настроение мгновенно рухнуло, словно лопнувший воздушный шар. — Так или иначе, как только это случилось, все произошедшее начало казаться мне смешным. Я решил, что не хочу больше смущать себя. Через два дня, в день финала, я сел на первый утренний поезд, и поехал в кино, вот и все. Я просмотрел четыре фильма подряд. Помню, что из-за кондиционера мне было так холодно, что я все время тер свою руку — Ты что, придурок? — Синдо рассмеялся от души. — Еще какой. Но даже если бы я получил возможность вернуться в прошлое, чтобы воспользоваться этим шансом, думаю, я бы ничего не изменил. Естественно, команда потеряла огромную прибыль. Персонал, менеджер, одноклассники, учителя, родители — все были в ярости. Они обращались со мной, словно я кого-то убил. Когда меня спросили, почему я не пришел на финал, я сказал, что перепутал дату; эти слова лишь подлили масла в огонь. В первый же день летних каникул меня вытащили из дома и избили. Мне сломали нос, так что у него теперь немного другая форма. — Что посеешь, то и пожнешь, — заметил Синдо. — Несомненно, — согласился я. Игра по ТВ подходила к концу. Закончилось все неуклюжим граундером последнего бьющего на вторую базу. Команды выстроились и обменялись рукопожатиями, проигравшие — возможно, по настоянию менеджера — нацепили на лица фальшивые улыбки, выглядевшие жутко, и удерживали их, пока находились на стадионе. Наша странная беседа продолжалась. — Я никогда не был ребенком, который чего-то хотел, — сказал я, — У меня никогда не было такого: хочу то, хочу заниматься этим. Мне тяжело чем-нибудь загореться, и я быстро ко всему охладеваю — я никогда не мог заниматься чем-то длительное время. Вместо желаний на Танабату я оставляю просто пустые листки. В моей семье не делали подарков на Рождество, но это никогда меня не огорчало. На самом деле, я даже сочувствовал тем детям, которые должны были каждый год решать, чего они хотят. Я получал на Новый год деньги, отдавал их на хранение маме, а она использовала их, чтобы оплатить уроки фортепиано, которые я брал. А, да, и я брал те уроки фортепиано только из-за того, что мог проводить меньше времени дома. Синдо выключил телевизор, подключил CD-плеер и включил музыку. Заиграла музыка с одного из любимых дисков Синдо, «Tonight’s the Night» Нила Янга. Лишь только доиграл первый трек, он заметил: — Кажется, ты никогда не был «ребенком». Это ужасно, мужик. — Но для меня все это время все было абсолютно нормально, — пояснил я. — Взрослые ругают эгоистичных детей, но они не трогают детей, которые ничего не требуют, поэтому мне было нужно определенное время, чтобы понять, что это странно. Возможно, сейчас я уперся в ту же самую стену. Готов поспорить, даже рекрутеры могут сказать об этом. О том, что я не хочу по-настоящему работать, я даже не хочу получать деньги или просто быть счастливым — меня все это не очень волнует. Синдо некоторое время сидел молча. Думаю, я сказал действительно что-то глупое. Как только я подумал о том, чтобы сменить тему разговора, он заговорил: — Но разве тебе не нравилось писать письма? — Письма? Да, было время. — Я говорил, словно только что вспомнил об этом, хотя ни на секунду не забывал о них. Синдо был единственным человеком, который знал не только о моей переписке с Кирико, но и о том, что я откровенно лгал ей в своих письмах. Я случайно это сболтнул на пивном фестивале год назад, когда алкоголь и солнце развязали мне язык. — Да, думаю, я бы солгал, если бы сказал, что не наслаждался этим. — Повтори, как звали ту девочку, с которой ты переписывался? — Кирико Хидзуми. — Верно, Кирико Хидзуми. Та, с которой ты полностью разорвал связь. Бедная девочка, смело продолжавшая слать тебе письма, даже когда ты начал ее игнорировать. Синдо прожевал кусок говядины и глотнул пива, затем продолжил: — Мидзухо, ты должен встретиться с Кирико Хидзуми. Я фыркнул, решив, что он шутит. Но его глаза определенно были серьезны, в них горела убежденность в том, что его посетила лучшая идея в жизни. — Должен встретиться с Кирико, ага, — повторил я с сарказмом. — И попросить прощения за то, что я сделал пять лет назад? Сказать «прости несчастного лжеца»? Синдо покачал головой: — Я не об этом пытаюсь сказать. Не имеет значения, лгал ты в письмах или нет. Потому что это ваше… «душевное единство», о котором ты говорил, — не та штука, от которой можно просто так избавиться. Вы с ней могли оказаться чертовски совместимы, так будь немного увереннее. Я хочу сказать, посмотри хотя бы на ваши имена, это выглядит как судьба. «Югами» и «Хидзуми», оба они означают «искажение». — В любом случае, уже слишком поздно. — Я бы не сказал. Я думаю, если человек тебе действительно нужен, то пробел — пятилетний, десятилетний, неважно — на самом деле не проблема. Вы можете оживить ваши отношения снова, словно это было лишь вчера. Я просто хочу сказать, что не мешает попробовать — хотя бы просто для того, чтобы посмотреть, правда ли Кирико Хидзуми — «тот человек» для тебя. Это даже могло бы решить твою проблему отсутствия желаний. Я не помню, как я ответил ему. Я уверен лишь, что я сказал что-то расплывчатое, что подвело разговор к концу. _______________

Я решил, что должен увидеть Кирико. Я хотел почтить совет Синдо, и я был очень одинок после смерти моего лучшего и единственного друга. И главное, что меня подтолкнуло, — суровое осознание того, важные для меня люди не будут жить вечно. Собрав всю свою смелость, я вышел из дома, направившись в дом своих родителей. В своей комнате я взял печенье и разложил на полу письма Кирико по дате. Но как долго я ни искал, я не мог найти те самые последние письма, которые я так и не открыл. Я пытался вспомнить, куда я мог их деть. Вдыхая запах моей комнаты, навевающий ностальгию, я перечитал все письма за раз. Всего было сто два письма за пять лет, и я начал читать их в обратном порядке, начиная с последнего письма. К тому времени, как я прочитал самое первое ее письмо, солнце уже село. Я купил канцелярские принадлежности, вернулся в свою квартиру и написал письмо. Мне не нужно было вспоминать ее адрес — мои руки автоматически написали его. Я многое хотел ей сказать, но понимал, что лучше будет сказать все лично и написал очень короткое письмо. «Прости, что разорвал отношения пять лет назад. Я очень многое скрывал от тебя. Если ты готова простить меня, приходи в _____ парк двадцать шестого октября. Это детский парк по пути в мою начальную школу. Я буду ждать там весь день.» Я давно ничего не ждал. И я собирался продолжать в этом духе.

************************************

Данная глава взята из открытого источника. Файл был скачан с сайта: https://loghorizont.ru/

Если вам понравилась глава:

Оставьте комментарий: https://loghorizont.ru/Bol-Bol-Uxodi/

Отблагодаритьте нашу команду: https://loghorizont.ru/podderzhat-proekt/

Помочь проекту, кликнув на рекламу: https://loghorizont.ru/

************************************

2. Обыкновенная трагедия

Кирико так и не появилась в парке. Поглядывая на часы, чтобы убедиться, что прошло ровно двадцать четыре часа, я поднялся со скамейки. Дальнейшее ожидание было бессмысленным, и я оставил позади скамейку с облупившейся краской, качели без сидений, и поржавевший игровой комплекс — детская площадка сильно изменилась за десять лет. Я насквозь продрог. Это было абсолютно нормально, даже несмотря на зонт — я провел целый день под дождем в конце октября. Мое пальто насквозь вымокло, джинсы прилипли к ногам, а новые ботинки покрылись грязью. — По крайней мере, я все же на машине, — подумал я. Если бы я, как планировал с начала, попытался воспользоваться автобусами и поездами, я должен был бы ждать утренний поезд. Я быстро сбежал от непогоды в машину, снял пальто, завел двигатель и включил обогреватель. В салон начал поступать горячий воздух, пахший плесенью, и через двадцать минут наконец-то стало тепло. Как только я согрелся достаточно, чтобы перестать дрожать, я начал пить. Хороший крепкий напиток идеально подходил, чтобы утопить мои печали. Я остановился у круглосуточного супермаркета и купил маленькую бутылку виски и орешков. Пока я стоял в очереди, чтобы оплатить покупки, прямо передо мной встала женщина лет двадцати, без макияжа, вскоре к ней присоединился мужчина, возможно, ее парень. Оба они выглядели так, словно только встали из кровати, — в пижамах, на ногах сандалии — но я чувствовал запах недавно использованного парфюма. Я хотел сделать им замечание за то, что они встали передо мной в очередь, но с моих губ не слетело ни звука. «Трус», — мысленно отругал я сам себя. Сидя в припаркованной на стоянке машине, я неторопливо пил виски. Жгучая жидкость шоколадного цвета обжигала мое горло, мягко затуманивая мои чувства. Потрескивающие звуки радиостанции, на которой играли хиты прошлых лет, и звук капель дождя, стучащих по крыше, успокаивали меня. Сквозь стену дождя я видел отблески огней машин на стоянке. Но музыка всегда заканчивается, бутылка пустеет, а огни гаснут. Как только я выключил радио и закрыл глаза, меня пронзило чувство одиночества. Я хотел вернуться назад в свою квартиру, накрыться одеялом с головой и спать, не думая ни о чем — прямо сейчас, и ни секундой позже. В этот момент тьма, тишина и одиночество, которым я всегда отдавал предпочтение, поглотили меня. Хотя я с самого начала решил ни на что не надеяться, оказалось, что мои надежды на встречу с Кирико были намного сильнее, чем я осознавал. Мой опьяненный разум был намного честнее в осознании моих собственных чувств, чем я обычно мог себе позволить. Да, я был ранен. Я был глубоко разочарован тем, что Кирико не появилась в парке. Должно быть, она во мне не нуждалась. Думаю, я не должен был отправлять ей письмо. Я абсолютно не изменился за эти пять лет, я остался лживым неудачником с бесчисленными недостатками. На самом деле, я должен был просто придти на встречу еще в тот раз, когда об этом просила Кирико. Я бездарно потерял такой великолепный шанс. Я собирался спать, пока алкоголь не выветрится, но сейчас я передумал. Я выехал со стоянки и вдавил педаль в пол, заставив мою старую подержанную машину скрежетать от боли. Я вел машину пьяным. Я знал, что это преступление, но ливень просто ошеломил меня. Мне казалось, что в такой шторм просто некому навредить. Дождь постепенно становился слабее. Чтобы бороться с сонливостью после алкоголя, я увеличил скорость. 60 километров, 70, 80. Я с грохотом опускался в глубокие лужи, затем вновь ускорялся. В такую погоду, в такой час, на сельских дорогах мне просто не было нужды беспокоиться о других автомобилях или пешеходах. Это была длинная дорога. Высокие фонари выстраивались в длинные цепи с обеих ее сторон. Я достал сигарету, прикурил и трижды затянулся, прежде чем выбросить ее в окно. Именно тогда моя сонливость достигла пика. Я не знаю, как долго я был в отключке — секунду или две, но, когда я пришел в себя, было уже слишком поздно. Моя машина вылетела на встречную полосу, а фары выхватили фигуру передо мной. В тот краткий момент я успел о многом подумать. Перед глазами пронеслись давно забытые бессмысленные моменты из детства. Синие бумажные шары из детского сада, ворон, которого я видел на балконе, когда я болел и пропускал школу, мрачный канцелярский магазин, в который мы зашли по дороге домой, навестив мать в больнице, и так далее. Возможно, именно про это говорят «вся жизнь прошла перед глазами». Я пытался найти в этих двадцати двух годах воспоминаний что-то полезное, что может помочь мне избежать близкой беды. Тормоза пронзительно визжали, но этого, безусловно, было слишком мало, я среагировал слишком поздно. Я сдался и закрыл глаза. В следующий момент сильный удар должен был швырнуть машину в сторону… Но удара не последовало. Спустя пару секунд, показавшихся вечностью, я остановил машину и испуганно огляделся вокруг, но на дороге не было никого, по крайней мере, в пределах освещения фарами. Что произошло? Я включил аварийные огни и начал обходить машину. Ни царапин, ни вмятин. Если бы я кого-то переехал, на машине определенно должны были остаться следы. Я снова огляделся, посмотрел под машиной, но тела нигде не было. Мое сердце стучало как бешеное. Я так и стоял под дождем. Звуковой сигнал, оповещающий о том, что дверь открыта, отдавался эхом в темноте. — Неужели я успел? — спросил я вслух. Неужели я действительно вовремя свернул? Или та фигура избежала столкновения и убежала? Возможно, это и вовсе была иллюзия, вызванная усталостью и опьянением. В любом случае, выходит, я смог выйти из ситуации, избежав наезда? Из-за моей спины раздался голос: — Нет, ты не успел. Я развернулся и увидел девушку. Из-за ее серого блейзера и юбки в клетку она выглядела как старшеклассница, возвращавшаяся домой с учебы. На вид ей было примерно семнадцать лет, ростом она была на две головы ниже меня. У нее не было зонта, поэтому она насквозь промокла, а ее волосы прилипли к лицу. Как ни странно, я вдруг подумал, что я влюбился в эту длинноволосую девушку, стоящую под проливным дождем в свете моих фар. Она была красива. Ее красоту нельзя было испортить дождем или грязью — напротив, они словно подчеркивали ее красоту. Перед тем, как я успел спросить, что она имела в виду, она сорвала свою школьную сумку с плеча, перехватила двумя руками и швырнула мне прямо в лицо. Сумка прилетела мне прямо в нос, и вспышка боли ослепила меня. Я потерял равновесие и упал на спину прямо в лужу; мое пальто сразу промокло. — Ты опоздал. Я умерла , — девушка сплюнула, села на меня, схватила за воротник и встряхнула. — Что ты наделал? Как такое могло случиться? Как только я попытался открыть рот, девушка занесла руку и ударила меня по щеке — удар, второй, третий. Я почувствовал, что кровь из носа скапливается внутри меня, но у меня не было права жаловаться на ее поведение. Потому что я убил ее. Разумеется, она отчаянно избивала меня — я снес ее на скорости более 80 километров в час. На такой скорости? С такого расстояния? Никакое торможение, никакие попытки выкрутить руль — ничто не могло помочь мне предотвратить неизбежное. Девушка сжала кулак и начала бить меня в лицо и по груди. Я чувствовал небольшую боль от самих ударов, но меня беспокоили больше удары кость в кость. Казалось, она выдохлась, попыталась отдышаться, яростно откашлявшись, и в конце концов остановилась. Дождь продолжал идти. — Эй, ты можешь объяснить мне, что произошло? — спросил я. Мой рот был порезан изнутри, я чувствовал металлический привкус во рту из-за крови. — Я врезался в тебя и убил тебя. Это кажется очевидным. Но почему ты цела и невредима, можешь двигаться, а на моей машине нет следов столкновения? Прежде чем ответить, девушка поднялась и пнула меня в бок. Возможно, было бы правильнее сказать, что она всем весом прыгнула на меня. Это подействовало эффективно — боль пронзила меня, словно она вбила в меня кол, воздух вылетел из моих легких. После этого я лежал, не в силах вдохнуть. Если бы в моем желудке что-то было, меня бы вырвало. Когда девушка увидела, как я бессильно свернулся, кашляя в муках, она, приобрела достаточно удовлетворенный вид, и прекратила насилие. Я лежал на земле, встречая лицом капли дождя, пока боль не утихла. Когда я начал подниматься, девушка протянула мне руку. Не зная ее намерений, я безучастно посмотрел на ее руку. — Ты хочешь остаться здесь лежать навсегда? Вставай уже, — потребовала она. — Ты отвезешь меня домой. Это меньшее, что ты можешь сделать для меня, убийца. — Ты права. Конечно. — Я принял ее помощь. _______________

Дождь вновь усилился, звуча, словно сотни птиц, стучащих по крыше. Девушка села на пассажирское место, бросила свой блейзер на заднее сиденье и включила свет. — Ты меня слушаешь? Взгляни на это, — она сунула мне в лицо свою ладонь. Вскоре после этого на ее ладони появилась бледно-сиреневая рана. Она выглядела словно зарубцевавшийся со временем порез, нанесенный чем-то острым. Я не видел ничего, что могло быть получено в инциденте, произошедшем ранее. Должно быть, я выглядел настолько ошарашенно, что она снизошла до объяснений. — Я получила этот порез пять лет назад… Думаю, ты догадываешься об остальном. Ты ведь более-менее знаешь объяснение этому, так? — Нет, я понятия не имею. На самом деле, теперь я еще больше озадачен. Что здесь происходит? Она раздраженно вздохнула: — Короче, я могу так менять происходящие со мной события, словно их никогда не было. Никогда не было? Я пытался обдумать ее слова, но понял, что не понял ничего из того, что она сказала. — Можешь попытаться объяснить чуть проще для меня? Это какая-то метафора? — Нет. Просто понимай это ровно так, как это звучит. Я могу так менять происходящие со мной события, словно их никогда не было. Я почесал затылок. Попытка понять это именно так, как это звучит, делала невозможным понимание ее объяснения. — Я не могу винить тебя, если ты мне не веришь. Даже я сама до сих пор не поняла, почему я на это способна. Она медленно провела пальцем по своей ране: — Еще раз: этот порез я получила пять лет назад, но я аннулировала этот факт. И сейчас, ради этого объяснения, я вернула это в норму. Она «аннулировала» тот факт, что получила порез? Эта история была слишком далека от реальности. Я никогда не слышал о том, что кто-то способен отменять произошедшие с ним события. Это явно было за пределами человеческих возможностей. Но сейчас я столкнулся с ситуацией, которую не мог объяснить никак иначе. Само существование Девушки доказывало это. Если мыслить логически, я должен был сбить ее, но она была спасена от этого. И она заставила появиться из ниоткуда рану, которой у нее до этого не было. Это звучало словно сказочное волшебство, но я должен был поверить в это, пока у меня нет другого приемлемого объяснения. Временно я принял ее теорию. Она могла обращать то, что произошло, в «не произошедшее». — Так ты хочешь сказать, что мою аварию ты тоже отменила? — Верно. Если ты не веришь, я могу показать тебе другое доказательство… — Она начала закатывать рукав своей блузки. — Нет, я верю, — сказал я ей. — Этого достаточно… достаточно дико, но я вижу это своими глазами. Но если ты отменила аварию, почему мне кажется, что я помню, как сбил тебя? Почему я просто не продолжил ехать дальше? Она опустила плечи: — Я не знаю. Это происходит бессознательно. Хотела бы я, чтобы мне кто-нибудь объяснил. — И еще одно. Возможно, ты сказала это для удобства, но, строго говоря, ты не можешь отменить абсолютно все , верно? Иначе я не могу придумать объяснение твоей недавней ярости. — Да, ты прав, — подтвердила она обескураженно. — Моя способность лишь временна. Определенное время спустя то, что я отменила, вернется и произойдет со мной вновь. Таким образом, я могу лишь «отложить» нежелательные события. Отсрочка… Это все объясняет. Теперь ее ярость мне понятна. Она не избежала смерти, она лишь отложила ее и в конце концов будет должна ее принять. Из того, что она сказала ранее, я сделал вывод, что она может откладывать события как минимум на пять лет. Казалось, она прочитала мои мысли и прервала меня. — Просто, чтобы ты знал: я смогла отложить тот порез на ладони на пять лет, потому что эта рана была легкой и не угрожала жизни. Продолжительность отсрочки зависит от силы моего желания и масштаба события. Сила желания продлевает отсрочку, масштаб события — сокращает. — Так на какой срок ты можешь отложить сегодняшнюю аварию? — Исходя из предчувствия… Думаю, не больше десяти дней. Десять дней. Пройдет десять дней, она умрет, а я стану убийцей. Меня не отпускало ощущение нереальности происходящего. Жертва моего преступления прямо сейчас разговаривала со мной, и я не мог отделаться от слабой надежды, что это все — плохой сон. У меня были десятки, сотни похожих снов, в которых мои ошибки причиняли непоправимый ущерб другим, и я подумал, что все происходящее — очередной подобный сон. Некоторое время спустя я заговорил: — Прости меня. Я действительно не знаю, как мне загладить свою вину перед тобой. — Ничего. Твои извинения не смогут вернуть меня или оправдать твое преступление. — Она буквально расстреляла меня своими словами. — А сейчас просто отвези меня домой. — … Конечно. — И веди аккуратнее, пожалуйста. Я не потерплю, если ты собьешь кого-нибудь еще. Как она и сказала, я ехал осторожно. Обычно незаметный звук двигателя казался необычайно громким. Привкус крови никак не исчезал изо рта, несмотря на то, что я неоднократно сглатывал слюну. _______________

Она сказала, что обнаружила свою странную способность, когда ей было восемь. Возвращаясь домой с уроков фортепиано, она нашла мертвого кота. Она хорошо знала этого серого кота, бродившего по окрестностям. Из-за того, что кот был необычайно дружелюбен и постоянно терся об ноги людей, подзывавших его, все считали, что это был домашний кот. Он не убегал, когда с ним играли и не шипел на людей. Для девочки он стал своего рода другом. Смерть кота была ужасной. На асфальте темнели пятна почерневшей крови, на ограждении виднелись ярко-красные брызги. Девочка не была достаточно храброй, чтобы похоронить кота; она отвернулась от его трупа и поспешила домой. Как только она это сделала, она услышала музыкальную шкатулку, игравшую «Мою дикую ирландскую розу». С тех пор она снова и снова слышала эту мелодию. Когда ее «отсрочка» срабатывала, в ее голове начинала играть эта мелодия. Ко времени, когда музыка утихала, то, что причиняло ей боль, было уже «отменено». Когда она сделала домашнюю работу и пообедала, она задумалась: «Действительно ли там был тот самый кот?» Разумеется, в глубине души она знала, что не ошиблась, но ее разум просто не мог этого принять. Она надела сандалии и выбежала из дома. Когда она пришла на то место, где она увидела тело кота, она не нашла ни тела, ни пятен крови. Кто-то пришел и забрал тело? Здесь был кто-то, кто не смог вынести этого зрелища и убрал труп? Почему-то девочка так не думала. Словно здесь с самого начала не было ни тела, ни пятен крови. Девочка стояла в недоумении. Она ведь не могла ошибиться с местом? Через несколько дней она увидела серого кота. «Так это было всего лишь недоразумение», — подумала она с облегчением. Кот подошел к ней, как обычно, когда она его звала. Когда она попыталась погладить кота по голове, она почувствовала жгучую боль на тыльной стороне ладони. Отдернув руку, девочка увидела розовую царапину по всей длине ладони. Она почувствовала себя преданной. Прошло около недели, но порез не зажил — напротив, рука покраснела и опухла. Она лежала дома с высокой температурой, чувствуя себя отвратительно. «Возможно, тот кот был болен», — думала она. Она забыла название, но, возможно, кот болел какой-то своей, кошачьей, болезнью, которой заразил девочку, поцарапав ее руку. Жар не спадал. Она чувствовала тяжесть в теле, ее суставы и лимфоузлы сильно болели. « Хотела бы я, чтобы мне не просто показалось, что тот кот был сбит насмерть, — она пришла к таким мыслям достаточно скоро, — если бы кот был мертв, мне бы не пришлось проходить через все это. » Когда она проснулась, жар полностью исчез. У нее ничего не болело, и чувствовала она себя нормально — она была просто иллюстрацией здоровья. — Думаю, мой жар прошел, — сообщила она маме. Та наклонила голову и спросила: — У тебя был жар? «О чем она говорит?» — подумала девочка. Она была прикована к постели из-за температуры несколько дней. Вчера, позавчера… Вернувшись мысленно в те дни, она заметила, что были другие воспоминания, которые существовали бок о бок с теми днями, что она провела в постели. В этих воспоминаниях она и вчера, и позавчера, и весь месяц без пропусков ходила в школу. Она помнила все: какие у нее были уроки, какие книги она читала во время обеда, сами обеды. Она тут же пришла в замешательство: «Вчера я спала целый день. Вчера я была на математике, японском, рукоделии и искусстве, физкультуре и обществознании». Ее воспоминания противоречили друг другу. Взглянув на руку, она увидела, что пореза не было — и она чувствовала себя не так, словно рана была вылечена. На месте пореза не было и следа от него. «Нет, там никогда не было никакой раны, — подумала она, — мертвый кот был именно тем, которого я знала. Он не мог никого поцарапать.» Девочка почему-то была убеждена, что она была ответственна за временное продление жизни кота, который должен был умереть. Я желала этого, я отчаянно не хотела, чтобы серый кот умер, и я временно «отменила» то, что кота сбили. Но когда он меня поцарапал, я заболела и пожелала, чтобы он умер. Тогда первое желание потеряло силу, беда вновь «произошла», а я не была поцарапана. Подобное объяснение было чрезвычайно точным. Чтобы проверить свою теорию, на следующий день девочка вернулась в то место, где она нашла тело кота. Как она и полагала, пятна крови снова были там; авария все же произошла. Она была лишь отложена на время. Что бы ни происходило с девочкой впоследствии, она «отменяла» плохие события одно за другим. Ее жизнь была наполнена событиями, которых она не хотела. Девочка решила, что именно поэтому ей была дана такая способность. Обо всем этом она рассказала мне некоторое время спустя. _______________

Пока мы стояли на светофоре, она заговорила, отвернувшись к окну. — Знаешь, здесь странно пахнет. — Странно? — Я сначала не заметила из-за дождя, но… ты был пьян? — А. Да, — беззаботно подтвердил я. — Пьяным за руль? — Спросила она недоверчиво и разбито, — Значит, так? Ты знаешь, сколько людей умирает из-за этого, и просто думаешь, что с тобой все будет нормально? Мне нечего было ответить. Разумеется, я должен был знать об опасности нетрезвого вождения, но мое смутное представления о последствиях подобного сводилось к тому, что я мог врезаться во что-нибудь и пострадать. Когда речь шла о том, что приводило к гибели людей, я обычно думал об ограблениях банков или захватах автобусов — вещах, которые, по моему представлению, не имели ко мне никакого отношения. — Здесь поверни налево, — указала Девушка. Мы выехали на неосвещенную горную дорогу. Я взглянул на спидометр — мы ехали даже медленнее тридцати километров в час. Как только я собрался надавить на газ, моя нога застыла. Это показалось мне странным, но я все же увеличил скорость и заметил, что мои ладони вспотели. Я заметил огни автомобиля на встречной полосе и убрал ногу с педали. Даже после того, как машина прошла мимо нас, мы продолжили замедляться, пока не остановились. Мое сердце снова билось как сумасшедшее, как в момент после аварии. С меня ручьями лил холодный пот. Я попытался тронуться с места, но мои ноги не двигались. Это чувство, испытанное в момент, когда я сбил Девушку, застряло в моем мозгу. — Возможно ли, — спросила Девушка, – что ты боишься водить после того, как сбил меня? — Думаю, да. Все выглядит именно так. — Поделом тебе. Я пытался преодолеть себя снова и снова, но с трудом смог проехать несколько метров перед тем, как снова остановиться. Я съехал на обочину и остановился там. Лишь дворники остановились, как стекло полностью покрылось водой. — Прости, но нам нужно сделать перерыв, пока я не смогу снова нормально ехать. С этими словами я расстегнул ремень безопасности, откинул спинку сиденья назад и закрыл глаза. Через несколько минут я услышал звук откидывающегося сиденья и повернувшегося тела. Разумеется, она не хотела спать лицом к лицу со мной. Пока я лежал в темноте, волны сожалений накрыли меня. «Я сделал что-то непоправимое», — вновь подумал я. Я сожалел обо всем. О том, что ехал слишком быстро. О том, что сел за руль пьяным. О том, что вообще пил в это время. Даже о том, что пошел встретиться с Кирико. Люди вроде меня просто должны быть жалкими, запертыми в своих комнатах. По крайней мере, так они никого не побеспокоят. Я разрушил жизнь этой девушки. Чтобы переключиться, я спросил ее: — Эй, а почему вообще школьница вроде тебя была в таком безлюдном месте? — Это мое дело, — холодно процедила она, — Ты пытаешься сказать, даже несмотря на то, что это был несчастный случай, я сделала что-то, из-за чего заслужила это? — Нет, я не хотел сказать ничего такого, я просто… — Твоя неосторожность и заносчивость отняли чью-то жизнь. У тебя нет права говорить так, убийца. Я глубоко вздохнул и сосредоточился на шуме дождя. Когда я повернулся набок, я понял, что абсолютно истощен. И благодаря оставшемуся во мне алкоголю это чувство то появляется, то пропадает. Хотел бы я, чтобы все пришло в норму, когда я проснусь. Засыпая, я услышал, как Девушка тихо плачет. _______________

Поздней ночью я был в игровом центре. Разумеется, это было во сне. Потолок пожелтел от никотина, на полу темнели выжженные пятна, освещение мерцало, а на двух торговых автоматах из трех были таблички «НЕ РАБОТАЕТ». Ни один из выстроенных в ряд аркадных автоматов не работал, везде царила мертвая тишина. — Я сбил девушку, — сказал я. — Я ехал быстрее, чем необходимо, чтобы убить кого-то. Из-за дождя тормоза едва работали. Я стал убийцей. — Ага. И как ты себя чувствуешь? — спросил Синдо с неподдельным интересом, сидя на табуретке с рваной подушкой, дымя сигаретой и опираясь локтем на аркадный автомат. Его грубость вызвала во мне поразительное чувство ностальгии. Синдо был именно таким парнем. Хорошие для остальных людей новости были плохими для него и наоборот. — А как ты думаешь? Я чувствую себя ужасно. Просто представляя свое наказание за это, я хочу умереть. — Тебе не о чем беспокоиться. Во-первых, у тебя нет «жизни», чтобы ее терять, верно? Ты уже сейчас живешь, словно ты мертв. Ни причины жить, ни целей в жизни, ни удовольствия от нее… — И именно поэтому я хочу прекратить это все!.. Я просто должен был последовать за тобой, Синдо. Я мог умереть легко после смерти своего лучшего друга. — Прекрати, меня тошнит. Звучит, будто говоришь о двойном самоубийстве любовников. — Наверное, так и есть. Тишину игрового центра заполнил наш смех. Мы опустили монеты в старый побитый аркадный автомат и схлестнулись в древней игре. Он выиграл 3-2. Принимая во внимание наши игровые навыки, я дал ему хороший бой. Чем бы он ни занимался, Синдо во всем показывал результаты выше среднего. Он схватывал все на лету, но, с другой стороны, он никогда ни в чем не становился лучшим. Думаю, он боялся. Смертельно боялся момента, в который он бы полностью посвятил себя чему-то, а после задумался: «Чем я занимался?» Таким образом, они никогда не мог отдать всего себя чему-то одному. Я хотел бы быть таким же. И именно из-за этого Синдо всегда любил абсолютно бессмысленные занятия. Игры прошлых поколений, бесполезная музыка, его необъяснимо огромный ламповый радиоприемник. Мне нравилось это ощущение неэффективности. Синдо поднялся с табурета и принес две банки с кофе из единственного рабочего торгового автомата. Протянув одну из них мне, он сказал: — Эй, Мидзухо, я хочу спросить у тебя кое-что. — Что? — Ты уверен, что ты мог избежать той аварии? Я не понял его вопроса: — Что ты имеешь в виду? — Что я имею в виду, хм… Возможно, ты как-нибудь сам вызвал эту трагическую ситуацию. — Эй, ты сейчас пытаешься сказать, что я умышленно попал в аварию? Синдо не ответил. С интригующей улыбкой он бросил сигарету в пустую зажигалку и прикурил еще одну. Словно хотел сказать: «Подумай об этом». Я обдумывал его слова. Но как я ни напрягал мозг, я не мог придти к выводу, достойному зваться «выводом». Если он просто указывал на мою склонность к разрушению, не нужно было спрашивать об этом так. Он пытался заставить меня заметить что-то. С обычным для сна непостоянством я переместился из игрового центра в парк аттракционов. Позади киосков, касс, каруселей и цепочных каруселей я видел такие аттракционы как гигантское колесо обозрения, гигантские качели и американские горки. Меня окружал шум от аттракционов и громкие кричащие голоса; из огромных громкоговорителей по всему парку бесконечно играла веселая музыка в исполнении оркестра, периодически я слышал музыку старого фотоплеера * . Казалось, что я здесь не один. Кто-то держал меня за левую руку. Даже во сне это показалось мне странным. Я никогда не приходил в парк аттракционов с кем-то. _______________

Я почувствовал, как свет пробивался сквозь мои закрытые веки. Когда я открыл глаза, я увидел, что дождь кончился, а у горизонта зарево рассвета смешалось с синевой ночи. — Доброе утро, убийца, — прощебетала Девушка, проснувшаяся раньше меня, — как думаешь, теперь сможешь вести? В свете восходящего солнца в ее глазах были заметны следы слез. — Возможно, — ответил я. _______________

Кажется, моя боязнь вождения была лишь временной реакцией на произошедшее. Руки на руле слушались меня, как и ноги на педалях. Но даже сейчас я очень аккуратно ехал по влажной дороге, блестящей из-за поднимающегося солнца, — не быстрее сорока километров в час. Я что-то хотел сказать этой девушке, но не знал, как начать разговор. В итоге, когда я прибыл к месту назначения, мой еще дремлющий мозг продолжал думать об этом. — Эта остановка сойдет, — сказала Девушка. — Останови машину. Я остановил машину, но не дал ей открыть пассажирскую дверь. — Слушай, я могу что-нибудь сделать? Я выслушаю что угодно, позволь мне хотя бы попытаться искупить мое преступление. Она молча вышла на обочину и пошла вперед. Я выскочил из машины и догнал ее, схватив за плечи. — Я понимаю, что сделал действительно ужасную вещь. Я хочу искупить свою вину. — Просто убирайся, — ответила она. — Немедленно. Я не сдавался: — Я не жду, что ты меня простишь. Я просто хочу сделать хоть что-то, чтобы ты почувствовала себя хотя бы немного лучше. — Почему я должна потакать твоему эгоистичному желанию набрать очков за мой счет? Почувствовала себя лучше? Ты хочешь чувствовать себя лучше, разве не так? Я слишком поздно понял, что выбрал плохой способ сказать ей это. Любого человека оскорбили бы такие слова, сказанные его убийцей. Я понял, что все, что я могу сказать, лишь разозлит ее еще больше. Мне оставалось только отступить. — Ладно. Кажется, ты хочешь остаться в одиночестве, так что я исчезну сейчас же. Я достал блокнот, написал свой номер, вырвал страницу с ним, и отдал ее Девушке. — Если ты чего-нибудь захочешь, просто позвони, и я тут же приеду. — Нет, спасибо. Она тут же разорвала этот листок на мелкие кусочки. Ветер подхватил их, смешав с опавшими листьями. Вновь написав свой номер, я положил его в карман ее сумки. Она порвала и его, швырнув обрывки в воздух как конфетти. Я не останавливался, и вновь и вновь отдавал ей листки со своим номером. После восьми попыток она все же сдалась. — Хорошо, я возьму его. А теперь просто уходи. У меня совсем не осталось сил из-за тебя. — Чего бы ты ни захотела, ты можешь позвонить мне в любое время — поздней ночью или рано утром. Поправив свою юбку, Девушка быстро ушла, едва не переходя на бег. Я также решил вернуться домой. Я вернулся в машину, остановился у первого же увиденного ресторанчика, чтобы позавтракать, и благополучно уехал домой. Я вдруг подумал, что давно не покидал дома при свете дня. Багровые космеи, росшие на обочине, развевались на ветру. Небо, под которым проходили эти безумные красные танцы, казалось намного синее, чем небо, которое я помнил. ↑ Например, такое

************************************

Данная глава взята из открытого источника. Файл был скачан с сайта: https://loghorizont.ru/

Если вам понравилась глава:

Оставьте комментарий: https://loghorizont.ru/Bol-Bol-Uxodi/

Отблагодаритьте нашу команду: https://loghorizont.ru/podderzhat-proekt/

Помочь проекту, кликнув на рекламу: https://loghorizont.ru/

************************************

3. Зарабатывание очков

Я думал, что люди в таком положении не могут заснуть, но, когда я принял горячий душ, переоделся и лег в кровать, мои веки налились свинцом, и я уснул мертвым сном на шесть часов. Проснувшись, я чувствовал себя неожиданно неплохо. Гнетущая атмосфера, окружавшая меня в течение последних месяцев, исчезла. Я сел, чтобы проверить телефон, но новых сообщений не было. Видимо, Девушке я по-прежнему не был нужен. Я лег обратно на кровать и уставился в потолок. Почему я чувствовал себя так хорошо, несмотря на то, что сбил человека прошлой ночью? В противоположность вчерашним тяжким сожалениям, мой разум был ясным, как никогда. Размышляя об этом под аккомпанемент капель дождевой воды, стекающей из водостока, я пришел к заключению. Наверное, я освободился от страха падать все ниже и ниже. На фоне моего жалкого существования я чувствовал себя сгнившим. Таким образом, я был полон тревоги о том, как низко я могу опуститься, насколько хуже я могу стать. Однако ночная авария швырнула меня на самое дно. Опустившись так низко, насколько это вообще возможно, я почувствовал своего рода максимальный комфорт. После этого всего мне было просто некуда опускаться. В сравнении с ужасом бесконечного падения боль от удара об землю была более конкретна и понятна. Мне было нечего терять. У меня не было надежд, которые могли меня предать, так что я просто не мог потерять надежду. Поэтому я чувствовал себя так непринужденно. Нет ничего надежнее смирения. Я вышел на балкон, чтобы покурить. Несколько десятков ворон взгромоздились на проводах линий электропередачи неподалеку; другие вороны, хрипло каркая, летали вокруг. К тому времени, как сигарета в моих руках уменьшилась примерно на сантиметр, я услышал женский голос с соседнего балкона: — Добрый вечер, господин затворник. Я взглянул влево и увидел девушку, скромно махавшую мне. Она носила очки, была подстрижена под каре, а одета была в ночную рубашку. Это была моя соседка, студентка-художница. Я не помнил ее имени, но не из-за того, что мне было наплевать на нее или что-то в этом духе. Просто я очень плохо запоминал имена, подобно другим интровертам. — Добрый вечер, госпожа затворница, — ответил я. — Ты сегодня рано. — Дай мне это, — сказала студентка. — Штуку, которая у тебя во рту. — Эту? — уточнил я, указав на сигарету. — Да, эту. Я протянул руку и передал ей частично выкуренную сигарету. Как и обычно, ее балкон был заполнен декоративными растениями, словно миниатюрный лес. У нее была небольшая лесенка, установленная сверху между боковыми сторонами балкона в качестве подставки для цветов, а в центре стояло красное садовое кресло. За цветами своевременно и заботливо ухаживали, и выглядели они, в отличие от своей хозяйки, живыми и энергичными. — Значит, вчера ты выходил, — заметила она, вдыхая дым. — Я не ожидала этого от тебя. — Разве я не крут? — ответил я. — А, да… Я как раз собирался позвать тебя. Ты получаешь газету каждый день, верно? — Да, но читаю только первую полосу. Так что? — Я хочу почитать утреннюю газету. — Хм. Хорошо, заходи, — сказала мне студентка. — Я тоже собиралась позвать тебя, чтобы прогуляться вечером. Я вышел из своей квартиры и зашел к ней. Это был второй раз, когда я пришел к ней. В первый раз ей нужна была хоть какая-то компания, чтобы утолить ее печали, и я могу сказать, что я никогда в жизни не видел, чтобы кто-то жил в таком беспорядке. Я не хочу сказать, что там было грязно, да и какой-то порядок соблюдался, но размер ее комнаты не совпадал с количеством ее вещей. Должно быть, она была из тех людей, которые ничего не выбрасывали, — полная противоположность мне, у которого была только основная мебель и прочие необходимые вещи. В этот раз комната студентки не была в лучшем состоянии. Скорее в ней было еще больше вещей. Поскольку ее комната также была и ее студией, вдоль стен стояли как огромные стеллажи, заполненные художественными собраниями и фотоальбомами, так и грандиозная коллекция записей, заполняющая все свободное место, а на стеллажах были свалены картонные коробки, возвышающиеся до потолка, так что я мог лишь представить, какую катастрофу вызовет серьезное землетрясение. На одной стене висел плакат к французскому фильму и календарь трехлетней давности. В углу висела пробковая доска с художественными фотографиями, прикрепленными с помощью кнопок по всей поверхности. На одном из двух столов стоял массивный компьютер, а по поверхности стола были рассыпаны потрепанные карандаши и ручки. На втором же столе не было ничего, кроме проигрывателя в деревянном корпусе. Сидя в кресле на балконе, я внимательно просмотрел утреннюю газету в свете заходящего солнца. Как и ожидалось, в газете не было ни слова о моей аварии. Студентка взглянула на газету из-за моего плеча. — Давненько я не читала газет… Но я об этом не очень жалею, ха, — подумала она вслух. — Спасибо, — сказал я, вернув газету. — Не за что. Нашел статью, которую искал? — Нет, не нашел. — Хм, это плохо. — Нет, напротив. Мне стало спокойнее. Эм, а можно мне еще и посмотреть телевизор у тебя? — У тебя нет даже телевизора? — изумленно спросила студентка, — Я свой практически не смотрю, и, если честно, он мне не очень нужен, но… Она нырнула под кровать, достала пульт и включила телевизор. — Когда начинаются местные новости? — Думаю, скоро. Странно слышать от затворника, что ему интересны новости. Заинтересовался окружающим миром? — Нет, я кое-кого убил, — сказал я. — Я ничего не могу сделать, но мне интересно, попало ли это в новости. Она моргнула, глядя прямо на меня: — Стоп. Что? — Я сбил девушку прошлой ночью. Уверен, я ехал достаточно быстро, чтобы убить ее. — Эмм… Это же что-то типа шутки, да? — Нет, — покачал головой я. Соседка была похожа на меня, так что говорить с ней было легко. — И я был пьян в стельку, когда сбил ее. Мне нет никакого оправдания. Она смотрела на газету, которую еще держала в руке. — Если это правда, то странно, что этого нет в новостях. Думаешь, они еще не нашли труп? — Есть определенные обстоятельства, из-за которых я могу избежать обнаружения в течение девяти дней. Я уверен, что в это время мое преступление не будет замечено. Я убедился, прочитав газету. — Я не понимаю, — она скрестила руки. — У тебя есть время на разговоры со мной? Разве ты не должен уничтожать улики, пытаться сбежать или что-то в этом духе? — Ты права, мне стоит этим заняться. Но я не справлюсь один, поэтому я должен ждать звонка. — Верно. Хорошо, у меня еще много сомнений, но я понимаю, что ты серьезный преступник. — Смотришь в корень. Лицо студентки немедленно прояснилось. Она схватила меня за плечи и потрясла меня; ее лицо при этом было настолько сияющим, что было недостаточно назвать ее «радостной». — Слушай, прямо сейчас я чувствую себя очень счастливой, — сказала она. — Мне стало намного лучше. — Злорадствуешь? — спросил я с горькой улыбкой. — Да. Я рада узнать, что ты — неудачник, которого уже не спасти. Было бы неверно назвать ее неосмотрительной, потому что она широко улыбалась как раз после того, как внимательно ознакомилась с моими проблемами. Это заставило меня почувствовать себя немного лучше. Такая реакция для меня была лучше, чем неловкое сочувствие и беспокойство. Во всяком случае, ей стало лучше из-за меня. — Таким образом, ты переведен из затворников в убийцы. — Это не шаг вниз? — В моем списке это определенно шаг вверх… Эй, пошли гулять. Давай промотаем эту твою небольшую отсрочку. Неплохо звучит? Так здорово, что ты рядом. — Я польщен. — Здорово. Как насчет выпивки? — она указала на пиво, стоящее перед стеллажами. — Разве ты не хочешь забыться, выбросить многое из головы? — Я воздержусь. Я хочу быть в состоянии водить, когда мне позвонят. — Понимаю. В таком случае, тебе я налью воды, господин убийца. Потому что, ну, у меня нет ничего, кроме воды. Глядя, как она бросает лед в стакан и наливает виски, я почувствовал болезненную ностальгию. Было странное ощущение, словно мы были в картине или книжной иллюстрации. — Извини, не могла бы ты мне дать стакан с этим? — Именно его я и собиралась тебе дать. — Она быстро налила второй стакан для себя. — А теперь, за твое здоровье. — Твое здоровье. Стенки наших стаканов соприкоснулись, издав одинокий звон. — Я раньше никогда не пила с убийцей, — заметила она, выжимая лимонный сок в стакан. — Такой шанс выпадает раз в жизни. Не забудь насладиться этим. — Будь уверен, — усмехнулась она, хитро прищурив глаза. _______________

Познакомился я со своей соседкой-затворницей спустя некоторое время после того, как сам стал затворником. Однажды я лежал в кровати и слушал музыку. Включив ее очень громко, без оглядки на кого-либо другого, в скором времени я услышал громкий стук в дверь. Проповедники? Газетчик? Я решил игнорировать стук, но он продолжался. Раздраженный, я сделал музыку громче, и дверь с грохотом открылась. Я забыл запереть ее. У незваного гостя в очках было смутно знакомое лицо. Я предположил, что она была моей соседкой, пришедшей ругаться из-за шума. Я приготовился выслушивать оскорбления, но она просто подошла к CD-плееру, стоявшему у моей кровати, достала мой диск, поставила другой, и ушла обратно к себе, не говоря ни слова. Ее претензии были не из-за громкости, а из-за моего музыкального вкуса. Не проверив, что она поставила, я включил воспроизведение и встретился с приторной, как апельсиновый сок, гитарной музыкой, которая меня немного разочаровала. Я надеялся, она посоветовала мне что-то действительно хорошее, но увы. Так я впервые встретился с этой студенткой. Впрочем, о том, чем она занимается, я узнал немного позже. Мы оба ненавидели покидать наши дома, но часто выходили на балконы — с той лишь разницей, что она поливала цветы, а я выходил покурить. Каждый раз, когда мы видели друг друга, мы понемногу сближались. Между нами не было ничего, что могло бы скрывать от взглядов друг друга, и когда я видел ее, я без лишней фамильярности наклонял голову, а она, внимательно глядя на меня, возвращала приветствие. Однажды, в конце лета, она вышла, чтобы полить свои цветы, и я наклонился к ней, чтобы сказать: — Это впечатляет — выращивать все эти растения самостоятельно. — Да нет, — пробормотала она, — это не сложно. — Могу я задать вопрос? Продолжая ухаживать за растениями, она сказала: — Конечно, но я могу не ответить. — Я не собираюсь копать глубоко, но ты ведь не покидала своей квартиры всю неделю? — Если так, то что? — Не знаю. Возможно, я просто обрадуюсь. — Почему? — Потому что я тоже не выходил. Я подобрал окурок с пола, прикурил его и затянулся. Студентка раскрыла глаза и повернулась ко мне. — Хм, понятно. Так ты знаешь, что я не выхожу из квартиры, потому что ты тоже не выходишь. — Верно. Снаружи страшно. Должно быть, это все из-за лета. — Ты о чем? — Гуляя под солнцем, я чувствую себя таким жалким, что мне нужно два-три дня на восстановление. Нет, возможно, виноватым или несчастным. — Мм, — студентка, поправив очки, ответила мне. — Я давно не видела твоего друга. Что случилось? Я о том, что похож на наркомана. Раньше он приходил почти каждый день. Должно быть, она имела в виду Синдо. Действительно, были дни, когда его глаза не могли сфокусироваться, с лица его не сходила жуткая смутная улыбка, да и вообще он казался похожим на наркомана, но было забавно слышать, как она говорит это настолько прямо. Я сдержал улыбку: — Ты имеешь в виду Синдо. Он умер всего два месяца назад. — Умер? — Вероятно, самоубийство. Он рухнул с обрыва на мотоцикле. — Хм… Мне жаль, что я заговорила об этом, — извинилась она потускневшим голосом. — Нет проблем. Понимаешь, это счастливая история. Мечта этого парня осуществилась. — Понятно. Думаю, такие люди и правда есть, — кротко предположила она. — Получается, ты не выходишь дома из-за горечи утраты друга? — Я бы сказал, что все не так просто, но… — Я почесал затылок. — Возможно, ты права, хоть я и сам не знаю. — Бедняжка, — протянула она, словно семилетняя сестра, утешающая своего пятилетнего брата. — Ты из-за этого исхудал за месяц? — Разве я тощий? — Ага. Без преувеличения, ты выглядишь абсолютно не так, как раньше. Ты оброс, твои бакенбарды — просто нечто, ты тощий как жердь, да и глаза у тебя угрюмые. Это звучало как нечто неоспоримое, и, полагаю, именно так я и выглядел. Поскольку я не покидал своей квартиры, я не ел ничего, кроме закусок к пиву. Были дни, когда я не ел ничего твердого. Взглянув на свои ноги, я заметил, что из-за недостатка активности они выглядели как ноги больного, прикованного к постели. Также я до этого не понимал, насколько хриплым стал мой голос из-за того, что я ни с кем не разговаривал и много пил; он звучал как чей-то чужой голос. — А еще ты действительно бледный. Как вампир, который месяц не пил кровь. — Позже посмотрюсь в зеркало, — ответил я, ощупывая свое лицо. — Не факт, что ты что-то увидишь в нем. — Если я вампир, то не увижу, да. — Вот и я об этом, — она улыбнулась, благодаря за то, что я подыграл ей. — В любом случае, что насчет тебя? Почему ты не выходишь на улицу? Студентка поставила лейку у своих ног и наклонилась ко мне: — Я оставлю это на потом. А сейчас я задумала кое-что действительно хорошее. — Это хорошо, — ответил я. Тем вечером, в качестве части этой ее действительно хорошей идеи, мы вышли из дома, надев самую крутую одежду, которую нашли. Я надел куртку и выбеленные джинсы. На студентке было длинное закрытое платье синего цвета, ожерелье и босоножки; также она сменила очки на линзы и аккуратно уложила волосы. Совершенно неподходящий наряд, чтобы бродить по ночам. Я и до этого периодически был вынужден выходить на улицу — например, чтобы сходить за покупками или в банк. И каждый раз моя боязнь внешнего мира усиливалась. Студентка объяснила это тем, что я выходил на улицу пассивно и неохотно, из-за этого начав ненавидеть покидать дом в принципе. — Во-первых, мы должны выходить на улицу активнее и научить самих себя, что снаружи весело, — сказала она. — Все неурядицы — просто результат ошибочного обучения, поэтому адаптация может быть достигнута за счет сброса и улучшения этого обучения. — Ты кого-то цитируешь сейчас? — Думаю, Ганс Айзенк говорил что-то в этом духе. Потрясающая мысль, не правда ли? — Ну, придерживаться такой четкой идеи явно лучше, чем плодить разговоры о разбитых сердцах, отношениях или чем-нибудь еще. Но зачем мы модно одевались? Пока что все выглядит так, что никто этого не увидит. Студентка поправила рукав своего платья: — Мы очень напряжены, не правда ли? Это, в общем-то, единственная причина, но я думаю, что сейчас это очень важно для нас. Мы бесцельно бродили по городу, одетые, словно направлялись на вечеринку. Еще недавно днем стояла сильная жара, но ветер, дувший ночью, заставлял чувствовать осеннюю прохладу. Немногие насекомые вились вокруг фонарей, мертвые насекомые находили свое место внизу. Обойдя мертвых жуков, студентка встала у фонаря. Вокруг ее головы кружил большой мотылек. Она наклонила голову и спросила: — Я милая? Казалось, свежий воздух оживил ее. Она напоминала мне ребенка в день рождения. — Да, — ответил я. Я действительно считал ее симпатичной. Столкнувшись с такой картиной, я действительно мог понять чувство «красоты». Поэтому я сказал, что она милая. — Хорошо, — она расплылась в широкой невинной улыбке. Умирающая коричневая цикада била крыльями по асфальту. Этой ночью нашей целью была пустая железнодорожная станция поблизости. Станция, скрытая среди жилых домов, была соединена со всеми остальными местами, словно паутиной. Сидя, я прикурил сигарету и смотрел, как студентка, шатаясь, ходила по рельсам. На заборе, словно наблюдая за нами, сидела большая кошка. Так мы начали наши ночные прогулки. Каждое воскресенье мы одевались и выходили на улицу. Со временем мы восстановились до такой степени, что могли свободно ходить по улице в одиночестве, пока солнце не поднималось. Какой бы странной ни казалась ее идея, она оказалась необычайно эффективной. _______________

Я задремал и проснулся от уведомления, пришедшего на телефон. Я спешно собрался с мыслями. Я помнил, как пил со студенткой, как мы гуляли, как я вернулся домой и принял душ. Возможно, я вырубился сразу после этого. Было одиннадцать вечера. Я взял трубку и слушал. Звонили с общественного телефона, но я не сомневался, что это была сбитая мной девушка. — Ты все же не порвала последний листок, — сказал я. Несколько секунд я слушал тишину — возможно, так она демонстрировала свою гордость. Она не хотела, чтобы казалось, что она зависела от меня. — Ты набрала этот номер, потому что тебе что-то понадобилось, так? — спросил я. В конце концов Девушка заговорила. — Я дам тебе возможность заработать очков… Приходи на вчерашнюю остановку. — Вас понял, — ответил я. — Уже выезжаю. Что-нибудь еще? — У меня нет времени на объяснения. Просто приезжай. Я схватил куртку и кошелек, и вылетел из квартиры, даже не заперев дверь. На пути было около десяти светофоров, но все они переключались на зеленый, как только я подъезжал к ним. Я прибыл к остановке даже раньше, чем ожидал. На той самой остановке, на которой она прогнала меня в первый день, я нашел Девушку, которая одиноко сидела в своей униформе, пряча лицо в темно-красном шарфе, потягивая чай с молоком из банки и глядя на звезды. Я решил тоже посмотреть на небо и увидел луну, выглядывающую из-за облаков. Четко видимая форма ее тени немного напомнила мне о человеке на луне и больше о пятнистой коже старого человека, проводившего слишком много времени на солнце в молодости. — Прости за ожидание. Я вышел из машины и обошел ее, чтобы открыть пассажирскую дверь, но Девушка проигнорировала меня и отдала предпочтение заднему сиденью, бросив свою школьную сумку и раздраженно захлопнув дверь. — Куда едем? — спросил я. — Туда, где ты живешь, — Девушка сняла блейзер и затянула галстук. — Не проблема, но можешь сказать, зачем? — Ерунда. Я напала на отца, так что я не могу оставаться дома. — Вы подрались? — Нет, я просто решила сделать ему больно… Посмотри на это. Девушка закатала рукав своей блузки. На руке было много черных пятен. Даже если это были простые ожоги, я подумал, что они были получены как минимум год назад. Учитывая, что восемь из них выстроились в линию вдоль ее руки, я решил, что получены были эти повреждения неестественным путем. Я вспомнил, как после аварии Девушка отменила «отсрочку» раны на ладони, чтобы подтвердить свое объяснение ситуации, после чего закатала рукав и сказала: «Если не веришь, могу показать другие примеры.» Это была не та же рука, которую я видел тогда; должно быть, тогда эти ожоги все еще были «отложены». И между днем, когда произошла авария, и сегодняшним днем случилось что-то, что отменило «отсрочку». — Эти отметки оставил мой отец, прижигая мою руку сигаретой, — объяснила она. — На спине у меня есть такие же, хочешь посмотреть? — Нет, этого хватит, — ответил я, помахав рукой. — Значит… Ты напала на отца в отместку за это и убежала из дома? — Да. Я связала его по рукам и ногам и ударила его молотком около пятидесяти раз. — Молотком? — я не был уверен, что мне не показалось. — У меня он с собой. Девушка достала из сумки двусторонний молоток. Он был небольшим, как те, которые используют в начальных школах на трудах. Также он выглядел старым — ручка почернела, а головка начала ржаветь. Видя, насколько я обеспокоен, она гордо улыбнулась. Иронично, что это была ее первая честная улыбка, соответствующая возрасту, которую она мне показала. Думаю, она сбросила небольшую часть тяжести, обременявшей ее душу. — Месть это здорово. Она так успокаивает. Интересно, кто следующий? Терять-то мне больше нечего… О, да. Естественно, ты мне тоже поможешь, господин убийца. Сказав это, она улеглась на заднем сиденье и вскоре заснула. Должно быть, она была абсолютно истощена. Несомненно, отомстив отцу, она схватила все, что смогла унести и сбежала. Я сбросил скорость и поехал аккуратнее, чтобы не разбудить ее. Возможно, она специально «вернула» свои ожоги, чтобы оправдать возмездие. Не закрывая больше глаза на насилие отца, принимая свои раны и их причину, она заслужила право на возмездие. Она сказала: «Интересно, кто следующий?» В таком случае, должно быть не меньше двух кандидатов на возмездие, иначе ей бы не пришлось принимать такое решение. Думаю, ее жизнь была действительно суровой. Вернувшись домой, я открыл дверь, затем вернулся в машину, чтобы отнести Девушку к себе. Я снял с нее обувь и носки, положил на кровать и укрыл ее. Затем она беспокойно потянулась и натянула покрывало до уровня губ. Впоследствии я дважды или трижды слышал приступы всхлипываний. Она плакала. Кажется, Девушка действительно была напряжена, все время разрываясь между улыбкой и плачем. Что ее огорчало? Возможно, то, как рано она должна была уйти? Или она раскаивалась в том, что избила отца? Или вспоминала свое прошлое, полное насилия? У меня в голове крутилось множество вариантов. Возможно, она и сама не знала, почему плачет. Возможно, в ней скопилось слишком много эмоций — одиночество, когда она должна была быть счастлива, и счастье, когда она должна была быть огорчена. Я лег на диван и рассеянно смотрел в потолок, ожидая утра. Что мне сказать Девушке, когда она проснется? Что мне делать? Я обстоятельно обдумывал это. Так начались наши дни возмездия.

************************************

Данная глава взята из открытого источника. Файл был скачан с сайта: https://loghorizont.ru/

Если вам понравилась глава:

Оставьте комментарий: https://loghorizont.ru/Bol-Bol-Uxodi/

Отблагодаритьте нашу команду: https://loghorizont.ru/podderzhat-proekt/

Помочь проекту, кликнув на рекламу: https://loghorizont.ru/

************************************

4. Трусливая убийца

Девушку разбудил запах кофе. Увидев на столе толстые медовые тосты, порезанное вареное яйцо и зеленый салат, она сонно села за стол и медленно начала есть, не глядя на меня. — Что ты собираешься делать дальше? — спросил я. Она указала на рану на своей ладони: — Сначала я отомщу за это. — Звучит так, словно этим тебя наградил не твой отец. — Верно. Он был достаточно аккуратен, применяя насилие. Редко оставлял отметины, которые сложно прикрыть. — Как много у тебя людей, кроме него, которым ты хочешь отомстить? — Я сузила круг до пяти. Пять людей, которые нанесли мне неизлечимые раны. Выходит, было еще пять ран, которые она продолжала «откладывать». Хотя каждый из них мог нанести несколько ран. Еще как минимум пять ран, так будет точнее. Это привело меня к выводу: — Должно быть, я вхожу в число твоих целей? — Это очевидно, — ответила она надменно. — Как только я отомщу четверым, я обеспечу тебе подходящую судьбу. — Ну, меня это устраивает, — сказал я, почесав лицо. — Не волнуйся. После того, как авария вновь «произойдет», то есть, отсрочка моей смерти завершится, все, что я сделала за время отсрочки, станет «не произошедшим». — Не уверен, что понял, — ответил я, озвучив то, что меня беспокоило. — Получается, то, что ты избила своего отца молотком, будет «отменено», когда отсрочка аварии закончится? — Разумеется. Ведь ты сбил меня до того, как я смогла свершить месть. Я вспомнил, как она рассказала мне историю об ее первой «отсрочке» и сером коте. Обнаружив кота, который ей нравился, мертвым, она не поверила и вернулась на то же место вечером, чтобы проверить, но тело исчезло, как и пятна крови. Затем этот кот ее поцарапал и у нее начался жар, после чего она неосознанно отменила «отсрочку», а температура и жар исчезли, оставив воспоминания, противоречившие друг другу. — Сравнивая месть отцу с твоей первой «отсрочкой», ты — кошка, а твой молоток — когти. — Да, думаю, ты примерно понял. В таком случае, не важно, как сильно Девушка навредит другим людям, ведь все исчезнет, когда ее «отсрочка» завершится. — А есть ли смысл в мести, если все так? — задумался я вслух, озвучивая свои искренние сомнения. — Абсолютно все, что ты делаешь, все в конце концов будет отменено. И «в конце концов» наступит через десять… нет, девять дней. — Представь, что ты долго о чем-то мечтал, и получил возможность воплотить свою мечту, — объяснила Девушка. — Как бы ты подумал: «Ничто из того, что я делаю, не повлияет на реальность, так зачем беспокоиться?» или «Ничто из того, что я делаю, не повлияет на реальность, так что я могу делать все, что хочу?» — Понятия не имею. Я никогда ни о чем не мечтал, — я пожал плечами. — Я просто думаю о тебе. Причинение боли людям, сделавшим тебя несчастной, не вернет тебе утраченное счастье. Я не пытаюсь пренебречь твоим гневом и обидой, но мне кажется, что месть бессмысленна. — Думаешь обо мне ? — Девушка повторила, выделяя каждое слово. — В таком случае, если не месть, то что, на твой взгляд , будет лучше для меня ? — Ну, думаю, в такое важное время ты должна заняться чем-то другим. Встретиться во своими друзьями и людьми, помогавшими тебе, признаться людям, которых ты любишь или любила… — Не вариант, — она резко прервала меня. — Никто не был добр ко мне, никто мне не помогал, я никогда никого не любила. Ты не мог сказать ничего более ироничного для меня. Ты уверена, что не ослеплена своей яростью? Просто задумайся, я уверен, ты вспомнишь хороших людей… Я хотел сказать что-то в этом духе, но не смог отбросить вероятность того, что она сказала чистую правду и проглотил эти слова. — Мне жаль, — извинился я. — Я просто не подумал. — Да, тебе стоит быть внимательнее. — Так кто твоя следующая цель? — Моя сестра. Сначала отец, потом сестра. Не станет ли следующей мать? — Звучит так, словно ты жила в не очень приятном доме. — Замолчи, пока не поздно, — ответила Девушка. _______________

До того момента, когда я взялся за дверную ручку, я был уверен в том, что моя болезнь полностью побеждена. Но, стоило мне надеть ботинки и приготовиться к выходу, как я почувствовал, что силы оставили меня, и оцепенел. Если бы кто-то со стороны увидел эту ситуацию, он бы подумал, что дверная ручка была под напряжением. Я стоял неподвижно. Мой пульс участился, я почувствовал, как мою грудь сдавило до боли. Кроме того, я чувствовал боль в желудке, а мои руки и ноги, лишившись сил, онемели. Я попробовал подождать, но признаков улучшения не было. Я хорошо помнил эти симптомы. Я думал, что потрясение, полученное из-за аварии, быстро помогло мне побороть страх перед внешним миром, но он по-прежнему был сильнее меня. Девушка увидела, что я замер, словно из меня извлекли батарейки, и нахмурила брови: — Это какой-то прикол? Думаю, это и правда выглядело так, будто я над ней прикалываюсь. Постепенно на меня накатила тошнота, словно желудок был набит камнями, по мне стекал холодный пот. — Прости, ты можешь дать мне немного времени? — Только не говори, что ты заболел. — Нет, я просто не очень хорош, когда дело касается выхода из дома. Последние полгода я жил, покидая свой дом лишь глубокой ночью. — Но разве два дня назад ты не выходил днем? — Да. Возможно, это еще одна причина моего страха. — Сначала вождение после аварии, теперь это. Насколько вообще ты слабовольный? — произнесла Девушка в неверии. — Что бы это ни было, просто немедленно избавься от этого. Если через двадцать минут ты так и останешься беспомощным, я уйду одна. Ничто не помешает мне реализовать мой план в одиночку. — Понял. Я избавлюсь от этого. Я рухнул на кровать лицом вверх. Учащенный пульс и онемение не проходили. Лежа на кровати, я заметил, что простыни пахли немного не так, как обычно. Возможно, потому что здесь спала Девушка. Я почувствовал, что моя территория была захвачена. Желая остаться в одиночестве, даже если это место лишь одной стеной отделено от моей комнаты, я скрылся в ванной, положив лицо на сиденье унитаза и накрыв его обеими руками. Вдохнув ароматизированный воздух, я задержал дыхание на несколько секунд и выдохнул, затем повторил эту процедуру. Мне стало немного легче, но мне понадобилось достаточно много времени, чтобы восстановиться достаточно для выхода на улицу. Выйдя из ванной, я достал из ящика откидные солнечные очки. Синдо купил их для прикола и оставил у меня. Кто бы их ни надел, он сразу становился похож на глупого хиппи. Я протер линзы, надел очки и встал перед зеркалом. Когда я увидел, что выгляжу даже глупее, чем мог представить, мои плечи расслабились. — Что за ужасные очки? — спросила Девушка. — Ничто не могло бы выглядеть на тебе хуже. — За это они мне и нравятся, — я рассмеялся. В этих очках я мог нормально смеяться. Меня все еще подташнивало, но я был уверен, что и это в конечном счете пройдет. — Извини за задержку, поехали. Я с излишней силой распахнул дверь и спустился по лестнице. Сев в свою навсегда пропахшую сигаретами машину, я завел ее. Девушка дала мне карту, на которой был отмечен наш маршрут с подробным описанием деталей. — По такой подготовке кажется, что ты планировала свою месть достаточно давно. Она все еще смотрела на карту. — Я жила, не думая ни о чем другом. _______________

Утренние улицы были забиты автомобилями. Машины заполняли дороги в обоих направлениях, а школьники, идущие на станцию, плотной толпой шли по тротуарам. У всех были зонты самых разных цветов на случай дождя. Когда мы остановились на светофоре, некоторые школьники, переходя дорогу, взглянули на нас, и я почувствовал себя неуютно. Как мы выглядели для них? Я надеялся, я выглядел как человек, который ехал в колледж, решив подбросить сестру в школу по пути. Избегая взглядов, Девушка съехала вниз по своему сиденью. Посмотрев в окно, я увидел небольшой цветочный магазин, окруженный разноцветными цветками; перед ним стояло четыре фонаря, вырезанных из тыквы. У всех тыкв было видно распустившиеся цветы, выглядывающие из отверстия сверху — они использовались как стильные цветочные горшки. Я вспомнил, что Хэллоуин праздновали в конце октября. Также в это время проводились культурные фестивали во всех местных школах. Безусловно, для многих это было замечательное время. — Я сейчас подумал, — сказал я. — Ты можешь быть уверена, что твоя сестра дома? Думаю, твой отец вряд ли еще не сообщил ей, что ты его избила. И если она понимает, что у тебя есть зуб на нее, она должна скрываться в другом месте. Девушка выглядела раздраженной. — Не думаю, что они связывались. Он отрекся от нее; думаю, даже если бы он захотел связаться с ней, у него, скорее всего, просто нет ее номера. — Понятно, — кивнул я. — Далеко еще ехать? — Примерно три часа. Дорога обещала быть долгой. Все радиопередачи были скучными, а ни один из дисков, лежащих в бардачке, не поразил мое воображение, вполне подходя вкусам старшеклассницы. — Думаю, я не могу быть единственным, кого удивляет недавнее похолодание, — сказал радиоведущий. — Почему в этом году так холодно? Этим утром я видел человека в зимнем пальто, и я могу вас заверить, оно вполне соответствовало погоде. Знаете, я не очень хорошо переношу холод, мне недостаточно надеть перчатки и шарф, мне просто необходимо носить по два слоя одежды. Представляете? Но неожиданно достаточно… Пока мы стояли в пробке, я спросил, могу ли я закурить. — Хорошо, но дай и мне сигарету, — ответила Девушка. У меня не было причин отказывать. Было бы просто смешно рассказывать человеку, которого я убил, о вреде здоровью. — Убедись, что снаружи не увидят, — предупредил я, после чего достал сигарету из пачки и протянул ее Девушке. Для меня зрелище девушки в школьной униформе, курящей в машине, было крайне неестественным. С нулевым опытом в этом деле она все же смогла прикурить сигарету, после чего вдохнула дым и раскашлялась. — Вдохни для начала совсем чуть-чуть, — предложил я. — Так вкус покажется лучше. Она воспользовалась моим советом, но все так же зашлась в кашле после затяжки. Я подумывал сказать ей, что она, возможно, просто не создана для курения, но, увидев, как она раз за разом упорно пытается затянуться, решил оставить ее в покое. — Можешь не отвечать, если не хочешь, — начал я. — Но что с тобой сделала сестра? — Я не хочу отвечать. — Хорошо. Бросив окурок в пепельницу, она сказала: — Это не то, что я могла бы объяснить вкратце. В любом случае, она — та, кто привела меня в точку, из которой я никогда не восстановлюсь. Пока что просто запомни это. — Не сможешь восстановиться? Что ты имеешь в виду? — Во мне есть безнадежные недостатки. Ты же знаешь об этом, да? — Нет. По мне, ты выглядишь совершенно нормальной. — Опять пытаешься заработать очки? Лестью ты ничего не добьешься. — Я и не думал, — заявил я, хотя надеялся, что эти слова ее приободрят. — Ты сказал, что считаешь меня нормальной, да? Позволь мне предоставить доказательство обратного. Она засунула руку в свою сумку и достала оттуда плюшевого медведя. На нем была военная форма и черная фуражка. Он выглядел милой мягкой игрушкой. — Несмотря на свой возраст, я не могу расстаться с ним. Если я не буду периодически прикасаться к нему, меня переполняет тревога… Я еще не заставила тебя содрогнуться? — сплюнула она. Казалось, она была очень обеспокоена этим. — Как Лайнус и его одеяло? * Такое постоянно встречается, здесь нет ничего, что может смутить, — заметил я. — Я достаточно долгое время знал парня, который дал своей кукле имя и все время разговаривал с ней. Вот это правда страшно. В сравнении с этим, просто нуждаться в прикосновении… — Ой, прости , что я пугаю тебя, — она пристально посмотрела на меня и убрала медведя. Я запоздало понял, что должен был молчать. Я лишь высмеял ее максимально эффективным образом из возможных. Но кто бы мог подумать, что девчонка с таким холодным взглядом может дать своему медведю имя и разговаривать с ним… Царило неловкое молчание. — На этой ноте мы переходим к нашей сегодняшней теме для сообщений, «моменты, в которые я рад, что жив!» — сказал радиоведущий. — Наше первое письмо от госпожи «Мать двоих детей»: «Мои дочери шести и восьми лет ладят так хорошо, что я сама удивляюсь. Но в этом году они приготовили для меня неожиданный подарок на День Матери…» Девушка протянула руку и отключила звук у радио до того, как это сделал я. В тот момент эта тема для нас была слишком смущающей. _______________

Мы избежали пробок, проведя два часа на горной дороге, ошеломлявшей осенними красками, и, наконец, прибыли в город, в котором жила старшая сестра Девушки. После легкого перекуса в бургерной и нескольких минут езды мы прибыли к дому сестры. Дом был очень аккуратным. За кирпичным забором виднелся ухоженный сад с розами из всех времен года, а в углу, на каменной дорожке, стояли качели с крышей. Снаружи стены были голубыми, и казалось, что они сливаются с небом; на втором этаже было три белых окна, закругленных сверху. Дом выглядел просто образцом счастливого семейного гнезда. В этом доме, как сказала Девушка, жила ее сестра, недавно вышедшая замуж. Я подумал: «Ничего общего с домом моих родителей.» Не сказать, что в моем доме не было денег, которые можно вложить в дом, но внешнее состояние моего дома отражало разруху, царящую в головах его владельцев. Стены заросли лозой, а вокруг были разбросаны вещи, которые давно пришли в негодность: трехколесный велосипед, роликовые коньки, детская коляска, металлические барабаны. Двор перед домом был большим, но на нем росло столько сорняков, что казалось, что дом был заброшен, отчего он стал подходящим местом для сбора бродячих кошек. Возможно, какое-то время после моего рождения, этот дом был достаточно счастливым местом. В любом случае, к тому времени, когда я начал все осознавать, мои родители пришли к выводу, что дом их не устраивает. Хоть я и был их единственным ребенком, они воспринимали меня как тяжелое бремя. Я всегда удивлялся тому, что эти люди вообще решили стать семьей и завести ребенка. Я почувствовал облегчение, когда моя мать ушла. Это было наиболее естественным развитием ситуации. — Милый дом, — заметил я. — Стой снаружи у ворот. Процентов на восемьдесят-девяносто уверена, что обойдусь без твоей помощи. Просто приготовься уезжать. Девушка сняла свой пиджак и оставила его в машине, затем прошла под аркой ко входной двери и позвонила в колокольчик, висящий на стене. Раздался чистый металлический звук. Деревянная дверь медленно открылась, из-за нее показалась женщина около двадцати пяти лет. Я изучал ее из-за дерева. На ней был темно-зеленый вязаный пуловер с серыми вкраплениями. Ее волосы, окрашенные в шоколадный цвет, были завиты. В глазах была видна мудрость, а ее движения, когда она открывала дверь, были грациозны. Значит, она сестра этой девушки. Их лица были в чем-то схожи, например, у них были похожие немного прозрачные глаза и тонкие губы. Но я чувствовал, что их разница в возрасте была слишком велика для сестер, и я не мог представить, как эта женщина режет ножом ладонь Девушки. Я не слышал, о чем они разговаривали, но мне не казалось, что Девушка перешла к делу. Я прислонился к воротам и начал рыться в карманах в поисках сигареты, но, похоже, я оставил их в машине. Я гадал, каким образом Девушка собирается мстить. Сразу после приезда я бросил взгляд на содержимое ее сумки и был уверен, что у нее не было опасного оружия. Собирается ли она напасть на свою сестру с молотком, как сделала с отцом? Или же приготовила другое оружие? У меня не было времени на рассуждения — уже скоро я получил ответ. Прямо перед тем, как я вновь посмотрел на парадную дверь, Девушка упала на свою сестру. Та попыталась поймать Девушку, но не смогла удержать ее, и они упали вместе. Так это и произошло. Когда Девушка встала, ее сестра не предприняла ни малейшей попытки подняться. И она так и не встала. Я подбежал к Девушке и не поверил своим глазам. Из груди ее сестры торчали большие ножницы для шитья. Одно из лезвий было погружено на всю длину. Девушка ловко все провернула, не было даже криков. Кровь заполняла проход, просачиваясь в щели в полу. Она достигла своей цели с удивительной скоростью. Эта ошеломительная тишина напомнила мне об одном случае. Когда я был в четвертом классе, у нас было полчаса до конца физкультуры, и учитель сказал, что до конца урока мы будем играть в вышибалы, обрадовав детей. Это стало лишь наполовину общим событием. Я бросился в угол спортзала и смешался с другими детьми, наблюдавшими за игрой. После того, как около половины игроков из каждой команды оказались выбиты, некоторые из выбитых заскучали. Игнорируя продолжающуюся игру, они начали свою. Один из них сделал чистое сальто вперед без мата, и пять или шесть мальчиков, чтобы не быть хуже, попытались сделать то же самое. Поскольку это было интереснее, чем вышибалы, мои глаза начали следить за ними. Один из них провалил приземление и ударился головой об пол. Это было достаточно громко, чтобы я услышал звук с нескольких метров. Все замерли. Упавший не поднимался. Примерно через десять секунд он схватился за голову и закричал от боли, но казалось, что он просто пытался за шумом скрыть свое смущение — произошедшее не казалось нам слишком серьезным. Тогда окружавшие его ребята, чтобы покончить со своей кратковременной тревогой, начали смеяться над лежащим, бить его и пинать. Я был первым, кто заметил мальчика, не входившего в ту группу, который лежал в странном положении. Всеобщее внимание было приковано к ударившемуся головой, и никто не заметил того момента, когда мальчик с достаточно медленными рефлексами сломал шею. Один за другим, люди с ужасом замечали мальчика, который не мог пошевелить ни одним мускулом, и отворачивались от кричавшего. В конце концов, учитель заметил, что что-то пошло не так, и подбежал. Говоря очень спокойно, чтобы выглядеть спокойным, учитель объяснил, что не нужно трогать лежащего мальчика и лучше вообще не подходить к нему, и выбежал из спортзала. Кто-то сказал: «Конечно, в таких случаях учителя должны разбираться», но никто не ответил. Этот мальчик больше не вернулся в школу. Нам сказали, что у него был поврежден спинной мозг, но мы, четвероклассники, думали лишь что-то в духе: «Думаю, это была его Ахиллесова пята или что-то такое.» Но наш учитель, чтобы подчеркнуть серьезность произошедшего, объяснил, что мальчик всю свою жизнь будет прикован к инвалидной коляске (теперь, когда я думаю об этом, я понимаю, что он смягчил ситуацию, — он был полностью парализован и подключен к аппарату искусственной вентиляции легких), и некоторые девочки заплакали. Это было печально. Мы должны были быть внимательнее. Другие ребята также начали плакать, и зазвучали предложения: «Давайте навестим его», «Давайте сделаем для него сотню бумажных журавликов». Класс погрузился в печаль, одновременно наполнившись доброжелательностью и самопожертвованием. Через месяц, во время классного часа, учитель сказал нам, что мальчик умер. Этот раненый мальчик, лежавший на полу в спортзале в неестественной позе, и женщина, рухнувшая перед нами, совместились в моем сознании. Иногда жизнь может быть потеряна так легко, словно ее унесло ветром. Девушка взяла ножницы, вздохнула, и раскрыла рану еще больше. Она явно собиралась совершить убийство. Лежащее тело с животным ревом, дрожа, билось в конвульсиях. После того, как брюшная аорта была перерезана, из раны ударила струя крови, достав до моих ног, хотя я стоял в двух метрах от тела. Девушка повернулась ко мне, ее белая блузка покраснела, пропитавшись кровью. — Ты не говорила, что зайдешь так далеко, — сказал я в конце концов. Я хотел, чтобы мой голос звучал ровно, но он слабо дрожал. — Не говорила. Но я также не припоминаю, чтобы говорила, что не собираюсь ее убивать. Стерев с лица кровь, она села на землю. Я снял очки и посмотрел на ее сестру. Ее лицо было настолько искажено, что я не узнавал ее. Из ее горла вырывались свистящие звуки; она кашляла кровью. Было невозможно сказать, какого цвета был ее пуловер. Стоял запах гнили, отличный от обычного запаха крови; словно рядом была свалка прессованного мусора или полная ванна рвоты. Как бы то ни было, там царил сильный запах смерти, который было невозможно забыть. Яростно дрожа, я пытался дышать спокойно, чтобы не сорваться. Мой обзор расширился, и я увидел, что вход превратился в кровавое море. Если бы такое показали по телевизору, этого было бы достаточно, чтобы вызвать у зрителей чрезвычайно бурную реакцию. Я подумал, что люди должны быть мешками с кровью, чтобы ее было так много. Я знал, что лишь ухудшаю свое собственное самочувствие, но не мог оторваться от вскрытого живота. Кровь была темнее, чем я думал, хотя разлитая здесь кровь, безусловно, была яркой. Ее цвет был похож на цвет цветущей герани. Это зрелище заставило меня вспомнить несчастных сбитых животных, которых я часто видел, когда ехал по утренним дорогам. Не имеет значения, были они красивыми или нет, животными или людьми; все выглядели одинаково, лишившись кожи. Я размышлял с неожиданным спокойствием. Такова смерть. И в том, что я сделал с Девушкой, не было принципиальных отличий от трагедии, которую я видел своими глазами. Хотя это еще не было заметно и даже не стало реальным из-за ее «отсрочки», я превратил ее в безжизненный кусок мяса. Возможно, ее труп выглядел бы даже хуже, чем этот. Отойдя назад, чтобы не испачкать обувь в крови, я заговорил: — Слушай, я собираюсь продолжать помогать тебе, чтобы хоть как-то искупить мое преступление, но… Помощь в убийстве людей меняет все. Я не хочу смывать кровь кровью. — Ты не обязан продолжать, если не хочешь. Не помню, чтобы я заставляла тебя что-то делать, — заметила Девушка. — К тому же, когда моя «отсрочка» завершится, все мои действия обернутся в ничто. Как бы я ни хотела иного, я могу лишь временно убить людей. Выходит, что бы я ни делала, разве в конце концов все не будет нормально? Так и было. Девушка уже была мертва. Не имеет значения, что она сделает после двадцать седьмого октября, когда я сбил ее, ведь после того дня она больше не существует. Девушка, которая не существует, не может никого убить. Она может убить сотни человек после двадцать седьмого октября, потому что, когда ее «отсрочка» подойдет к концу, все придет в норму. Как игрок, который остался на поле после удаления. Он может набирать очки, но в конце игры он все равно проиграет. Выходит, как Девушка и сказала, она чувствовала, что может делать все, что хочет. В конце концов, получится, что это было безвредное самоудовлетворение. Это никак не отличается от убийств в собственном воображении. В таком случае, разве не было бы здорово получить возможность сделать все, что хотел, после смерти? Нет, но даже если все это временно, ты наносишь людям ранения, заставляешь их истекать кровью и страдать. Убийца остается убийцей. Подобные деяния непростительны, ведь так? В любом случае, это был не самый подходящий момент, чтобы бесконечно размышлять о таких вещах. Первым делом нам надо было убраться от трупа, как можно быстрее. Здесь не было места для таких рассуждений. — Сейчас самое время уехать отсюда. Будет плохо, если кто-то увидит, что ты в крови. Девушка кивнула. Я снял свою куртку и накинул ей на плечи. Глядя издалека на девушку в застегнутой нейлоновой куртке, никто не мог сказать, что под этой курткой девушка была покрыта кровью. Куртка была дорогой и красивой, но я не беспокоился, ведь все придет в норму, когда «отсрочка» завершится. Я огляделся, чтобы убедиться, что поблизости никого нет, и подал Девушке знак. Но она по-прежнему неподвижно сидела на земле. — Да ладно, что тебя здесь держит? Поторопись. — Я подскочил к ней и схватил за руку, чтобы поднять, но она рухнула на землю, словно марионетка, у которой отрезали ниточки. — Я поняла. Так вот, что ты чувствуешь, когда ноги тебя не слушаются, — пробормотала она отстраненно. — Думаю, я не смогу больше над тобой смеяться. Как убого… Девушка села. Ее ноги по-прежнему не слушались ее, и она поползла по земле при помощи рук. Она выглядела как русалка, пытающаяся выбраться на сушу. Хотя она сохраняла хладнокровие, казалось, что она близка к панике. — Ты не сможешь встать в ближайшее время? — Нет… Думаю, хорошо, что я тебя все-таки взяла с собой. Отнеси меня в машину. Она протянула мне свои руки с надменностью, весьма далекой от ее постыдного положения, но ее руки дрожали, как брошенный в снег ребенок. Я аккуратно поднял ее. Девушка была тяжелее, чем выглядела, но достаточно легкой, чтобы я мог посадить ее себе на спину и бежать в случае необходимости. Она была покрыта холодным потом. Повторно убедившись, что вокруг никого нет, я принес ее к машине и посадил на пассажирское сиденье. Внимательно соблюдая ограничение скорости, я старался выбирать для движения дороги с наименьшим количеством участников движения. Мои руки, лежавшие на руле, взмокли. Заметив, как часто я смотрю в зеркало заднего вида, Девушка сказала мне: «Не беспокойся, даже если нас арестуют за то, что произошло, я уверена, что смогу отменить арест. Я все еще могу «отложить» любое плохое событие». Я хранил молчание, даже не подтверждая сказанное ей. — Ты хочешь мне что-то сказать? — спросила Девушка. — Действительно ли нужно было убивать ее? — начал я, забыв о желании быть у нее на хорошем счету. — Знаю, ты сказала, что сестра сделала с тобой что-то ужасное. Но была ли она достаточна зла, чтобы умереть от твоей руки? Ты не могла просто причинить ей боль, соизмеримую с той, что была вызвана раной на ладони? Что она сделала? Мне просто нужно объяснение. — Позволь мне спросить. Ты бы одобрил убийство, если бы счел причину достойной? — Она надавила на меня. — Например, предположим, что я, пытаясь разнять мать с сестрой, получила ножевое ранение, которое лишило меня возможности играть на фортепиано — единственной вещи, из-за которой я жила. Или представим, что люди, которых моя сестра приводила домой каждую неделю, заставляли меня пить крепкий алкоголь и били меня электрошоком, когда меня рвало. Что мой пьяный отец поджег мои волосы сигаретой, говоря, что я всего лишь ничтожество, которое давно должно было покончить с собой. Что в школе меня унижали, заставляли пить грязную воду, душили ради развлечения, резали мои вещи и волосы во время «вскрытия», бросали зимой в ледяной бассейн со связанными ногами... Если все то, что я сказала, было на самом деле, у тебя возникло бы хотя бы малейшее одобрение моей мести? Если бы она сказала мне это в другое время, мне было бы трудно поверить во все это. Думаю, я бы счел это откровенной ложью или, как минимум, крайним преувеличением. Но, помня, как она недавно убила свою сестру, я с легкостью принимал это как правду. — Беру свои слова назад. Мне жаль. Думаю, я разбудил в тебе плохие воспоминания, — извинился я. — Я не говорила, что все это было со мной. — Верно. Чисто гипотетически. — Я мщу не из желания наказать их. Страх, который они вселили в меня, может исчезнуть, лишь если они сами исчезнут из этого мира. Это как проклятие. Не могу спать спокойно, пока этот страх во мне, я ничем не могу искренне наслаждаться. Я мщу, чтобы укротить свой страх. Хотя бы раз, перед тем, как я умру, я хочу спать крепким сном в мире, в котором их нет. — Понятно, — я кивнул. — Кстати, выходит, отца ты тоже убила? — Не уверена, — она покачала головой и, словно пытаясь очистить мысли, взяла сигарету из пачки, лежавшей на приборной панели, прикурила и закашлялась. Она говорила, что использовала молоток, когда мстила отцу. В зависимости от того, куда ты бьешь, молотком можно с легкостью убить человека. Я не мог вспомнить место, — то ли затылок, то ли впадина на шее — ударив в которое даже молодая девушка могла легко убить взрослого мужчину. — Как твои ноги? — Думаю, я с трудом смогу идти, — сказала она, затянувшись и сдвинув брови. — Я собиралась сразу перейти к следующей цели, но я сейчас абсолютно безнадежна. Хоть меня это и не устраивает, но нам стоит вернуться в квартиру. До меня внезапно что-то дошло. — Ты не можешь «отложить» что-то столь незначительное? Девушка закрыла глаза, чтобы подобрать слова. — Если бы это была какая-то серьезная травма или болезнь, я бы смогла. Но очень сложно «отложить» то, что само пройдет со временем. В такой ситуации мое желание недостаточно сильно. Для «отсрочки» моя душа должна кричать: «Я не могу позволить этому произойти!» Я принял такое объяснение. Крик души, хм. Спустя какое-то время я заметил, что салон машины заполнил запах крови. Крови, которой пропиталась одежда Девушки. Я открыл окно, чтобы проветрить салон, но запах, похожий на запах ржавых струн, сваренных с тухлой рыбой, пропитал машину и не собирался ее покидать. Она вскрыла живот своей сестры. Возможно, это был не просто запах крови, но запах крови, смешанной с жиром, спинномозговой жидкостью и желудочным соком. Как ни крути, это был запах смерти. — Мне холодно, — сказала Девушка. Я оставил попытки проветрить машину, закрыл окно и включил обогреватель. _______________

В ночь, перед которой я стал свидетелем убийства, звезды были очень красивы. К счастью, нас никто не остановил на обратном пути. Взбежав по пыльной лестнице, я попытался открыть свою дверь, но долго не мог вставить ключ. Словно в ответ на это, я услышал, как кто-то поднимается по лестнице. Взглянув на ключ, я понял, что пытался открыть дверь ключом от машины. Я щелкнул языком, взял подходящий ключ, открыл дверь, и толкнул Девушку внутрь. Человеком, поднимавшимся по лестнице, оказалась моя соседка, студентка. Когда она увидела меня, она вяло подняла руку в знак приветствия. — Ты сама выходила из дома? Необычно, — заметил я мимоходом. — Что за девушка была с тобой? — спросила она. Даже если бы ложь позволила мне выйти из этой ситуации, это был тот случай, когда позже все могло стать намного хуже из-за обмана. Правильным решением был честный ответ. — Просто девушка, имя которой я не знаю, — сказав это, я понял, что точно так же я описал бы девушку, стоящую передо мной. Да, я слышал ее имя раз или два, но оно вылетело у меня из головы. Я всегда ужасно запоминал имена. Впрочем, и возможностей использовать их у меня было не так много. — Хм, — студентка презрительно фыркнула. — Понятно. Значит, господин затворник привел к себе несовершеннолетнюю девушку? — Ты меня поймала. Эм, как бы это объяснить… — Жажда крови молоденьких девушек? — она предположила с легкой улыбкой. — Просто… Выслушай меня. — Приступай. — Это достаточно сложная история. Ей нужна помощь прямо сейчас, а я единственный, на кого она может положиться. После нескольких секунд молчания она тихо заговорила: — Возможно, это связано с твоей аварией? — Да. Помощь ей может отчасти искупить мою вину… Возможно. — Ага, — она кивнула. Она была довольно понятливой. — Тогда я не буду вмешиваться. Но скажи мне, если будут какие-нибудь проблемы. Сомневаюсь, что смогу серьезно помочь, но все же. — Спасибо. — Кстати, что это за пятно? Студентка смотрела на мои ноги. На моих джинсах, прямо на колене, было четырехсантиметровое пятно темно-красного цвета. Я его и не замечал, пока она не указала на него. — Что это за пятно? Откуда оно у тебя? Мое удивление было очевидным, но я попытался сделать вид, что представляю, откуда оно взялось. В любом случае, я знал, что моя реакция, возможно, рассказала все за меня. — Ну, откуда бы оно ни взялось, ты должен скорее его отстирать. Увидимся. С этими словами студентка вернулась к себе. Я с облегчением похлопал себя по груди и зашел в свою комнату. Свет уже горел. Девушка позвала меня: — Где у тебя пятновыводитель? — Должен быть у твоих ног, — я постарался ответить достаточно громко, чтобы она услышала. — У тебя есть сменная одежда? — Нет. Одолжишь мне что-нибудь. — Просто возьми что-нибудь чистое. Практически все, что есть. Я слышал, как открылась дверь стиральной машины, затем душ. Пока она принимала душ, я лежал на диване, переосмысливая все, что произошло несколько часов назад. Как Девушка ударила свою сестру ножницами, как женщина, чей живот был пронзен, слабо кашляла, как блузка Девушки пропиталась кровью; я вспоминал запах внутренних органов, лужу темно-красной крови, растекавшейся по земле, и жуткую тишину ночи. Все это было выжжено у меня в памяти. Было не совсем верно сказать: «Озноб бежал по спине». В любом случае, мой разум был потрясен до основания, впервые в жизни, причем из-за дел посторонних людей. Странно, но это не было безусловно неприятным ощущением. Я уважал Пекинпа, Тарантино и Китано и думал, что, если бы столкнулся в реальности с кровавой сценой, словно сошедшей из их фильмов, я бы чувствовал слабость и тошноту. Но что произошло в действительности? Я не испытывал какого-то особенного беспокойства, страха или чувства вины. Я чувствовал катарсис, схожий с тем, что испытывал, наблюдая за тем, как хищник пожирает свою добычу, или за сценой масштабной катастрофы. Впрочем, я понимал, что мне должно быть за это стыдно. Я не знал никаких способов самоуспокоения, кроме алкоголя. Налив половину стакана виски и добавив примерно столько же воды, я выпил. После этого я ничего не делал, слушая тиканье часов. Девушка вернулась, высушив волосы и надев мою пижаму и чрезмерно длинную серую куртку. Она была слишком большой даже для меня, но ей куртка закрывала бедра, служа платьем. — Убедись, что мои вещи высохли, — сказала она. — Я иду спать. Она рухнула в кровать, но затем вспомнила что-то, села, взяла что-то из-за своей спины и нырнула с эти обратно под одеяло. Несомненно, это был плюшевый медведь. Крепко прижав его к груди, она закрыла глаза. Я достал ее блузку из стиральной машины и начал сушить с помощью фена. Я мог спуститься в прачечную и использовать сушилку, но выходить из дома с вещью, на которой еще оставались следы крови, было… неудобно. Я подумал, что было бы разумнее купить ей новые вещи завтра. Возможно, она прольет еще немало крови. Месть. Я совсем не мог понять, что Девушка чувствовала. Я никогда не был достаточно зол, чтобы убить человека. Моя жизнь долго разрушалась, но не кем-то другим. Я был единственным человеком, ответственным за разрушение собственной жизни. Помимо этого, я с ранних лет был крайне беден на проявления «злости». И я бы не сказал, что это демонстрировало силу моего самоконтроля. Я просто не доверял проявлениям моего гнева настолько, чтобы позволить им влиять на других людей. Когда бы я ни приходил в бешенство, я заранее сдавался и убеждал себя в том, что ничего хорошего не выйдет, если я взбешусь, и часто останавливал себя в ситуациях, когда я просто обязан был быть в ярости. Хотя такая привычка и была полезна в плане возможности избегать проблем, думаю, в конечном счете это отразилось на моей нехватке жизненной энергии. Я завидовал людям, способным демонстрировать свой гнев без колебаний. В этом отношении, хоть и частично, я завидовал Девушке. Впрочем, конечно, я сочувствовал ее положению и был счастлив, что не жил ее жизнью. Высушив блузку, я сложил ее и оставил у кровати, затем вернулся в ванную и переоделся в пижаму, но был слишком бодр, чтобы уснуть. Приняв холодный душ, я вышел на балкон, чтобы встретиться со студенткой. Но в такие дни она обычно не выходила. Невдалеке слышалась сирена скорой помощи. Когда я решил вернуться в комнату, я услышал гудение и почувствовал вибрацию телефона в кармане. Девушка спала внутри, а Синдо был мертв; казалось, что не было никого, кто хотел бы мне позвонить. — Алло, — я принял звонок. — Ты где? — спросила студентка. — Разве мы не встречались недавно? Я у себя, а ты где? — Разумеется, я тоже у себя. Выходит, мы находились буквально в соседних комнатах, но разговаривали по телефону. — Выходи на балкон. Я как раз только что выходил покурить. — Нет, спасибо. Там холодно. — Тебе не кажется, что этот разговор — пустая трата денег? — Мне нравится говорить по телефону. Это расслабляет. Ты можешь закрыть глаза и просто слушать голос собеседника. Кстати, мне нравится, как твой голос звучит по телефону. — Хм, так тебе просто нравится мой голос. Студентка рассмеялась. — У тебя с той девушкой все в порядке? — Думаю, ты меня не совсем правильно поняла, дай мне кое-что сказать… — я заговорил решительно. — Мы с ней не состоим ни в каких отношениях. Просто уточняю. — Я просто поддразнила тебя. Конечно, я могу с уверенностью сказать, что у тебя ничего такого нет. Я нахмурился, словно она была передо мной. — Так ты позвонила, чтобы поддразнить меня? — В том числе. Но еще я в затруднительном положении. — И в чем затруднение? — Я не хочу никого видеть, но мне нужно с кем-нибудь поговорить. — Это затруднительно. — Когда дело доходит до такого, я все же беспокою тебя. Я вижу, что ты занят. — Извини. — Я уперся головой в стену. — Я хочу сказать, обычно мне до смерти скучно. — Да, понимаю, что я сама виновата, что мне стало одиноко в такое неподходящее время. Но… Мне это не нравится. — Что именно? — Как бы сказать… Хм, думаю, сегодня ты выглядел как другой человек, — несколько секунд она задумчиво молчала. — Да, именно так. Обычно у тебя такой взгляд, будто ты не хочешь никуда идти. Взгляд, который ни на чем не сосредоточен, словно ты смотришь на все и ни на что одновременно… небрежный взгляд. Именно поэтому мне спокойно рядом с тобой. Но… когда мы встретились сегодня, твой взгляд был другим. — Каким же? — Я не могу сказать, — она ответила поспешно. — Эта девушка ведь уже спит, да? Если ты будешь вести себя слишком громко, ты можешь ее разбудить. В общем, хватит болтать. Впрочем, я тебе позвоню еще раз, если передумаю. Доброй ночи. На этих словах она завершила вызов. Я стоял на балконе еще около часа, но, когда я вернулся в комнату, Девушка не спала. Сегодня она не плакала. Вместо этого она дрожала. Свернувшись на кровати, вцепившись в своего медвежонка, прерывисто дыша. Было понятно, что холод ни при чем. Я подумал, что если она все еще боится, то ей не нужно было начинать убивать людей, ведь ее страх и не думал исчезать. Но она сказала, что не думала ни о чем, кроме мести. Она не могла думать ни о чем другом не только из-за того, что желала отомстить. У нее просто не было других вариантов. ↑ Персонаж комиксов

************************************

Данная глава взята из открытого источника. Файл был скачан с сайта: https://loghorizont.ru/

Если вам понравилась глава:

Оставьте комментарий: https://loghorizont.ru/Bol-Bol-Uxodi/

Отблагодаритьте нашу команду: https://loghorizont.ru/podderzhat-proekt/

Помочь проекту, кликнув на рекламу: https://loghorizont.ru/

************************************

5. Девушка и ножницы для шитья

В семейном ресторанчике я впервые за эти двадцать часов поел. До того, как зайти сюда, я и не думал о еде, но стоило мне лишь вдохнуть запах еды, и аппетит вернулся ко мне. Я заказал нам обоим блинчики, и спросил Девушку, прихлебывая кофе: — Отец и сестра уже были, на очереди твоя мать? Девушка медленно покачала головой. Она часто зевала, было видно, что она не очень хорошо выспалась. Как и вчера, она была в моей куртке, чтобы скрыть кровь, пропитавшую блузку. — Нет, моя мать хотя бы не причиняла мне такой боли. Хоть она и не была добра ко мне, я ее не трону. Поскольку было раннее утро, клиентов в ресторанчике было не очень много. В большинстве своем это были офисные служащие в костюмах, но за соседним столиком сидели парень и девушка студенческого возраста, спящие на своих стульях, возможно, еще с поздней ночи. Пепельница, стоящая на их столе, была заполнена окурками. Эта картина вызвала у меня ностальгию. Всего несколько месяцев назад мы с Синдо так же тратили драгоценное время в ресторанчиках. О чем мы с ним хотя бы говорили все это время? Я даже не мог вспомнить. — Думаю, я отомщу кое-кому из моего бывшего класса, — заявила Девушка. — Нам не понадобится так долго ехать, как вчера. — Из класса? Могу я уточнить пол? — Девушка. — Значит, и от нее у тебя остались какие-то шрамы, да? Она быстро поднялась и пересела ко мне. Приподняв край юбки, она показала мне свое левое бедро. Спустя мгновение там появился шрам, длиной в семь сантиметров и шириной в сантиметр. Сняв свой солнечные очки, я увидел контраст ее кожи и этой раны и буквально почувствовал боль. — Достаточно. Спрячь это, — сказал я, оглянувшись вокруг. Конечно, она этого не хотела, но со стороны все выглядело так, будто она просто показывала мне свои бедра. — Она нанесла мне эту рану осколком стекла, затолкав перед этим в грязь, — она объясняла, как ни в чем не бывало. — Естественно, чисто физически то, что она сделала, для меня не такая и проблема, дело в эмоциональной травме. Она была умной. Она очень хорошо знала, что стыд — лучший способ заставить человека сдаться. — Понятно, — заметил я восхищенно. Получается, большую часть издевательств, происходящих в период школьного обучения, можно рассматривать как проверку, насколько сильно можно заставить жертву стыдиться. Хулиганы знали, что стыд — очень эффективный способ сломать человека. Когда люди начинают ненавидеть себя, они становятся наиболее хрупкими. Люди, которых заставляют стыдиться, думают, что им нечего защищать, и теряют волю к сопротивлению. — Когда я поступила в среднюю школу, хулиганы боялись меня, — сказала Девушка. — В то время у моей сестры было много злых взрослых знакомых, и мои одноклассники думали, что, если они притронутся ко мне, моя сестра им устроит проблемы. Но это недопонимание длилось не очень долго. Одноклассник, живший рядом со мной, пустил слух: «Ее сестра ненавидит ее. Я видел, как она раз за разом таскала ее и била.» Это все перевернуло. Хулиганы, боявшиеся меня, превратили меня в боксерскую грушу, словно спуская накопленную ярость. Она говорила так, словно это было десять или двадцать лет назад; мне казалось, что она рассказывает о прошлом, которое она давно пережила. — Я смирилась с ситуацией, думая о том, что переход в старшую школу сможет изменить ситуацию. Но я могла пойти лишь в общественную старшую школу, куда также перешли многие из моих одноклассников по средней школе, так что и там ничего не изменилось. Разве что, стало хуже. — Значит, — я прервал ее историю на этом месте. Я действительно не хотел, чтобы она слишком долго говорила об этом, да и сама история не казалась той, от обсуждения которой становится легче. — Сегодня ты снова убьешь? — Да, конечно, — с этими словами она вернулась на свое место и приступила к еде. — Кстати, — она вновь начала разговор. — То, что произошло вчера, удивило меня. Я предположил, что она говорила о том, как ее ноги отказали. Ну, ей ни к чему было блефовать перед настолько безнадежным парнем, как я. — Это не значит, что я боюсь убивать людей, — настаивала она, надувшись. Я подумал, что, возможно, она блефовала перед самой собой. Тревожась о том, до чего ее может довести месть, она убеждала себя в том, что произошедшее вчера было единичным случаем. — На самом деле, после вчерашних событий я думал кое о чем, — сказал я. — Если есть вероятность того, что ты опять вымажешься в крови, возможно, нужно приготовить для тебя сменную одежду? — Все будет нормально. — Не стесняйся. Я заплачу за любую одежду, которую ты купишь. Кровь ведь не отстиралась с твоей формы, так? — Я сказала, не надо, — она раздраженно проворчала, качая головой. — Кровь — не единственная проблема. Ты должна понимать, что после того, как ты отомстила и отцу, и сестре, могли остаться свидетели. И само по себе ношение школьной формы посреди дня уже достаточно сильно выделяет тебя из толпы. Даже твоя «отсрочка» не всемогуща, она с трудом справляется с незначительными происшествиями, не так ли? Я просто хочу сделать все возможное, чтобы у нас не возникло проблем. — Достаточно веские доводы, — она все же признала мою правоту. — В таком случае, купишь мне два или три комплекта одежды? — Хорошо, но я не собираюсь идти за покупками в одиночку. Я совсем ничего не знаю о моде. Прости, но я хочу, чтобы ты пошла со мной. — Хорошо, я так и думала. Девушка положила свою вилку на тарелку и устало вздохнула. _______________

В дорожных ямах образовались лужи, отражающие тусклое голубое небо и черные силуэты деревьев. Опавшие кленовые листья приклеились к тротуару, при взгляде сверху напоминая огромные звезды, нарисованные карандашом детсадовца. Водостоки на площади также были заполнены листьями, шуршащими из-за бегущей по водостокам воды. Я зашел в ближайший торговый центр, чтобы Девушка могла купить вещи, которые ей понравятся. Она неохотно бродила вокруг самых разнообразных отделов, затем, наконец, — после долгих размышлений — решительно переступила порог молодежного магазина, но и после этого наш поход в магазин был еще далек от своего финала. Обойдя весь магазин целых пять раз, она взяла небесно-голубой пиджак и карамельно-коричневую юбку, спросив: — Мой выбор не кажется тебе странным? — Ну, мне кажется, тебе идет, — я ответил искренне. Она посмотрела прямо на меня: — Не лги мне. Ты ведь просто согласишься со всем, что я скажу, так? — Я не врал. Я действительно считаю, что люди просто должны носить то, что им нравится, пока они не причиняют неудобств окружающим. — В таком случае, ты просто господин Бесполезность, — очередная запись в моем растущем списке прозвищ. Приложив к себе вещи перед зеркалом, Девушка вернула их на место и зашла на очередной круг по магазину. Длинноногая сотрудница магазина, одетая весьма вызывающе, подошла ко мне и спросила с легкой улыбкой: — Это ваша сестра? Она видела нашу бурную дискуссию и ошибочно приняла нас за брата с сестрой. Я не видел необходимости отвечать ей честно, поэтому просто подтвердил: — Да. — Ей очень повезло с братом, который ходит с ней за покупками. — Не думаю, что она с этим согласна. — Верно. Возможно, на это уйдут годы, но в конце концов она поймет, что благодарна брату. Я была такой же. — Что ж, будем надеяться, — сказал я, изобразив болезненную улыбку. — Кстати, могли бы вы помочь ей в выборе одежды? Думаю, у нее возникли определенные проблемы с выбором. — Оставьте это мне. К сожалению, Девушка, заметив приближение продавщицы, быстро улизнула из магазина. После того, как я поспешно догнал ее, она изможденно сказала мне: — Забудь про вещи. Они мне не нужны. — Понятно, — я не спросил о причине такого поведения. Впрочем, думаю, я более-менее понимал ее. Это было из-за ее семьи. Скорее всего, у нее нечасто появлялась возможность купить вещи, которые ей нравятся. Поэтому, столкнувшись с подобным опытом в первый раз, она поспешила уклониться от этого. — Мне нужно купить несколько довольно странных вещей. Пожалуйста, не иди за мной. — Хорошо, сколько денег нужно? — У меня достаточно денег, чтобы заплатить. Просто жди в машине, я скоро буду. Когда она ушла, я вернулся в магазин. — Можете подобрать одежду, которая подошла бы той девушке? — я обратился к сотруднице, которая умело составляла наряды. Решив, что, возможно, одежда понадобится Девушке прямо сейчас, я попросил сотрудницу срезать бирки с вещей. На всякий случай я зашел в другой магазин и купил блузку, похожую на ныне испорченную блузку Девушки. Я рассудил, что, возможно, ей просто удобнее ходить в форме, чем в повседневной одежде. Вернувшись к машине, стоявшей на подземной парковке, я сложил сумки с покупками на заднее сиденье, и сел за руль, откинувшись и насвистывая в ожидании Девушки. Я старался ничем не выделяться, казаться обычным покупателем, а не человеком, приехавшим сюда, чтобы подготовиться к убийству. Я думал о том, что произойдет, когда «отсрочка» завершится. Девушка умрет, ее месть обернется ничем, а реальность, в которой я ее сбил, вернется. Естественно, меня обвинят в опасном вождении, приведшем к смерти или ранениям, и арестуют. Я не знал подробностей о том, что обычно происходит после этого, но, скорее всего, я, как нарушитель дорожного порядка, отправлюсь в тюрьму. Думаю, мне могут дать от пары лет до десятка. Думаю, даже если я попаду в тюрьму, мой отец никак на это не отреагирует. Этот человек казался сброшенной кожей, которая из-за какой-то ужасной ошибки продолжала двигаться. Даже того, что я стал причиной смерти из-за нетрезвого вождения, было недостаточно, чтобы удивить его. Я подумал, что, если я не буду делать того, чем занимается Девушка, целенаправленно забиравшая жизни, я никогда не смогу вызвать у него хоть какую-то реакцию. Что до моей матери… Я легко мог представить, как она использует эти новости, чтобы укрепить уверенность в собственной правоте, говоря при этом что-нибудь вроде «Вы только посмотрите на это! Я была права, бросив того мужчину.» Именно таким человеком она была. Чувствуя, что мне нужен перерыв, я вздохнул. Почему я вообще родился? За все свои двадцать два года жизни я ни разу не чувствовал себя по-настоящему «живым». Ни причины жить, ни цели в жизни, ни счастья — я жил просто из-за того, что не хотел умирать. И вот, к чему такая жизнь привела меня. — Возможно, я должен был сдаться раньше и оборвать свою жизнь, как Синдо. Слова, приходившие мне в голову бесчисленное количество раз, прозвучали вслух. Нет, я не думал, что этот мир — не то месте, в котором стоит жить. Но моя жизнь, как минимум, не казалась достойной, чтобы жить. _______________

К месту назначения, развлекательному центру, мы прибыли около двух часов дня. Это было сложное сооружение с боулингом, бильярдом, дартсом, бейсбольным центром, аркадными автоматами, залами для игры на жетоны и множеством магазинов, в которых можно было купить еду и напитки. Я был потрясен царившим там шумом, словно пятьсот будильников одновременно начали звенеть. Всего лишь несколько месяцев уединения уничтожили мою терпимость к подобному беспорядку. Девушка сказала, что ее следующая цель бросила старшую школу и работала в местном заведении итальянской кухни. Мне было интересно, как Девушка разузнала все это. Я не изучал ее методы, но, несомненно, она потратила действительно много времени на поиск информации. В ресторане были стеклянные стены, и мы с легкостью могли наблюдать за тем, что происходит внутри. Сидя на скамейке, расположенной в месте с прекрасным обзором, я пытался угадать, кто из работников был новой целью Девушки. Она, к слову, подошла ко мне, переодевшись. Я посоветовал ей сделать это, потому что блуждание в таком людном месте в школьной форме, безусловно, облегчило бы полиции работу по ее поимке. — Та девушка из магазина сделала отличный выбор, — прокомментировал я ее наряд. Платье в крапинку, темно-зеленый кардиган и ботинки. — В таком наряде ты выглядишь взрослее. Прямо как студентка колледжа. Проигнорировав меня, она попросила: — Дай мне свои солнечные очки. — Эти? — уточнил я, указав на свои очки. — Держи, но я думаю, в них ты привлечешь больше внимания. — Мне все равно. Пока она не знает, кто я, и они сойдут. Девушка надела очки и села рядом со мной, яростно глядя на ресторан. — Она там. Вот она. Человек, на которого она указала, — так же, как и вчера, — не показался мне похожим на кого-то, причинявшего вред другим. Она была достаточно милой девушкой, каких вы можете встретить где угодно. Расстояние между ее глазами казалось немного маленьким, но, когда она их закрывала, можно было с уверенностью сказать, что они расположены идеально. Ее темно-коричневые крашеные волосы были коротко подстрижены, что придавало ее образу характер, особенно учитывая ее полные женственные губы и небольшой нос. Ее речь и движения были живыми. Жизнерадостная девушка, которую одинаково обожают молодые и старые люди. Таким было мое первое впечатление о ней. Но, конечно, не все плохие люди выглядят плохими. — Значит, она следующая жертва твоей мести. — Да. Сегодня я убью ее, — Девушка ответила небрежно. — Очередные «ножницы-в-живот» во время приветствия? Она сложила руки и задумалась. — Нет, это слишком бросалось бы здесь в глаза. Мы подождем до конца ее смены. Сзади есть вход для персонала, так что, как только мы увидим, что она собирается уходить, мы придем туда, чтобы встретить ее. — Не возражаю. И я снова буду дожидаться в тени? — Именно. Если она попытается сбежать, пожалуйста, останови ее любой ценой. — Понял. Мы не знали, когда кончится ее смена, поэтому мы остались на скамейке, продолжая наблюдение. Девушка взяла две порции мороженого, я уплетал картошку фри с рыбой, слушая звуки падения кегль на дорожке для боулинга неподалеку. Молодые парни и девушки вокруг нас отрывались по полной. Вкус у жареной рыбы был такой, словно ее готовили на отработанном масле, а картошку прожарили не очень хорошо, поэтому я не очень налегал на еду, обильно запивая газировкой. В какой-то момент Девушка отвлеклась от ресторана, переключив свое внимание на автомат с краном. За стеклом была куча мягких игрушек — одинаковые существа, напоминающие ребенка обезьяны и медведя. Когда я повернулся к Девушке, наши глаза встретились. — Достань мне одного из них, — попросила она. — Кажется, мы здесь надолго. — Я буду наблюдать, так что ты можешь сама добыть его, — ответил я, передав ей свой кошелек. — Я позову тебя, если что. — Я не вытащу ни одного, даже если ты дашь мне год. Ты должен сделать это. — Не-а, я тоже плох в играх на кране. Я никогда не мог выиграть с самого рождения. — Иди. Она сунула мне в руки кошелек и толкнула в спину. Я разменял тысячу иен в разменном автомате и встал перед краном. Определив мягкого обезьяно-медведя, которого, на мой взгляд, было проще всего выцепить, я подавил смущение и вставил монету. «Если бы она была со мной, я мог бы хотя бы выглядеть типа крутым» — подумал я со вздохом. Мрачный парень студенческого возраста, чертовски старающийся выиграть плюшевого медведя в середине буднего дня, — трагичное зрелище. Проиграв полторы тысячи, я попросил проходившего мимо служащего отрегулировать положение игрушки, затем потратил еще восемьсот иен, чтобы, наконец, достать игрушку. Это был первый приз в моей жизни, выигранный мной с помощью крана. Вернувшись на скамейку, я вручил Девушке игрушку; та бесцеремонно приняла ее, ощупав, чтобы удостовериться в мягкости медведя. Смена женщины закончилась примерно после шести вечера. Девушка поднялась и вышла, велев мне поторапливаться. Я последовал за ней. Эта безлунная ночь была идеальной для мести. Парковка у заднего входа была плохо освещена, так что нам даже не надо было прятаться. После того, как я провел столько времени в оживленном месте, мои уши все еще отходили от шума, а в ногах была слабость. Холодный осенний ветер дул мне в шею. Чувствуя холод, я надел куртку, которую держал под мышкой. Девушка достала из своей сумки кожаный футляр и вытащила из него ножницы для шитья, которые она уже использовала. С их черными ручками разной длины для большего удобства при работе и серебряными лезвиями, блестящими в темноте, я — из-за знания о вчерашнем происшествии — просто не мог смотреть на них иначе, чем на орудие нанесения людям ран. Взглянув на них еще раз, я буквально почувствовал, что у них действительно жуткая форма. Отверстия в кольцах выглядели, словно глаза, искаженные злобой. Женщина все не появлялась. Как только я начал думать, что мы пришли слишком поздно, дверь заднего входа открылась. Сняв свою рабочую униформу и надев пальто и бордовую юбку, она выглядела старше, чем на работе. Раз уж она издевалась над Девушкой в школе, я думал, ей должно быть около семнадцати лет, но она выглядела моей ровесницей или немного младше меня. Она с сомнением смотрела на дрожащую Девушку, стоявшую перед ней. — Ты помнишь, кто я? — спросила Девушка. Женщина внимательно изучала ее лицо. — Хм, прости, прямо на языке вертится… — она в раздумьях приложила палец к губам. Выражение лица Девушки стало более резким. Казалось, она сделала это, чтобы подтолкнуть память женщины. — А-а, ничего себе. Если это не ты… Ее лицо расслабилось в улыбке. Я знал нескольких людей, которые так улыбались. Это были люди, считавшие лучшим развлечением избиение других. Они были необычайно хороши в оценке того, сможет человек ответить на их атаки или нет, и изощренно мучили тех, кого считали легкой добычей. Это была улыбка человека, делавшего такие вещи просто для того, чтобы укрепить свою самооценку. Женщина изучала Девушку с головы до ног. Были отличия между тем, какой Девушка стала и тем, какой она была в школе; женщина пыталась их определить, чтобы использовать в свою пользу. Она уже определилась с тем, как будет себя вести с Девушкой. — Так ты еще жива? — спросила женщина. Я размышлял о том, что она имела в виду. Было это «У тебя никогда не было ни единой вещи, ради которой стоило бы жить, но ты еще жива?» или «Я превратила твою жизнь в Ад, но ты все еще жива?» — Нет, я уже мертва, — ответила Девушка, покачав головой. — И я забираю тебя с собой. Она не дала женщине времени на ответ. Через мгновение Девушка вонзила ножницы в ее бедро. Женщина издала пронзительный крик и рухнула на землю. Девушка презрительно смотрела, как женщина извивалась от боли. Рукава ее карамельного пальто покраснели от крови. У меня не дернулся ни один мускул, пока я смотрел. Сегодня я был полностью готов морально. Женщина сделала глубокий вдох, чтобы попытаться позвать на помощь, но Девушка ударила ее ногой в нос до того, как она смогла это сделать. Пока она держалась за свое лицо, приглушенно крича, Девушка достала инструмент вроде пилочки для ногтей и начала гладить им лезвия ножниц. Она затачивала их. Пройдясь пилкой по каждому лезвию по пять раз, она выбросила ее и подняла женщину за волосы. Женщина смотрела в ужасе, и Девушка вонзила лезвия открытых ножниц в ее глаза. Движущееся лезвие для левого глаза и неподвижное для правого. Женщина замерла. Ночь была холодной — несмотря на то, что зима еще не наступила, у меня изо рта шел пар. — Хочешь что-нибудь сказать мне? — спросила Девушка. Женщина, лицо которой было залито кровью, несколько раз попыталась позвать на помощь, но с трудом могла говорить. Девушка обратилась к ней, словно та была ребенком, чьи слова не получилось понять. — Что-что? «Мне очень жаль»? Она потянула ножницы на себя и, едва женщина почувствовала, что лезвия извлечены из ее глаз, как Девушка вонзила ножницы в ее шею. Она не метила в гортань, ее целью была сонная артерия. Когда она вытащила лезвие, из раны хлынула кровь; кровь не просто текла из раны, она заливала все вокруг. Женщина отчаянно взметнула руки к ране, словно пытаясь остановить кровотечение; когда через несколько секунд ее глаза закрылись, а дыхание остановилось, она так и застыла в этой позе, с руками, прижатыми к шее. — … Я опять испортила одежду, — сказала Девушка, залитая свежей кровью, повернувшись ко мне. — Мне понравились эти вещи. — Мы можем просто купить новые, — ответил я. _______________

Я успел заметить, что она сильно побледнела, но, когда она переоделась в свою форму и вернулась в здание, она рванула в уборную, которая была рядом с рестораном, и некоторое время не выходила из нее. Изнутри раздавались характерные звуки. Несомненно, Девушку рвало. Учитывая, что она убивала людей абсолютно без колебаний, ее последующая реакция была невероятно нормальной. В отличие от хладнокровного серийного убийцы, у нее было врожденное отвращение к насилию. Иначе ее бы не рвало после убийства, а в прошлый раз ее ноги не отказали бы. Только запредельная ненависть могла толкнуть такого человека на убийство. А еще с ней был я. Как я мог оставаться настолько спокойным, став свидетелем убийства? Был ли я большим безумцем, чем она, если не чувствовал ничего, находясь с убийцей? Впрочем, даже если и так, какое это имело значение? Я ждал Девушку на потертом диване в тускло освещенном зале. Наконец, когда я уже успел скурить три сигареты, она вернулась. Ее походка была тяжелой, а глаза налились кровью. Должно быть, из нее вышло все, что она сегодня съела. Из-за ее белой одежды Девушка выглядела так, словно она потеряла цвета, как призрак. — Ужасно выглядишь, — сказал я, шутя. Она ответила с безжизненным взглядом: — Как всегда. — Не так, — я не согласился. Вообще-то, нам следовало немедленно убраться оттуда. Мы спрятали труп женщины в кустах, но его обнаружение было лишь вопросом времени, а в сумке Девушки было орудие убийства и окровавленные вещи. На моих вещах также были едва заметные пятна крови, так что с нами было бы покончено при любой проверке. Несмотря на это, я сказал совсем другое: — Почему бы нам не завершить с местью на сегодня, занявшись чем-нибудь еще? Ты выглядишь действительно измученной. Девушка откинула свои длинные волосы с глаз и посмотрела мне в глаза. — Например? Я ждал, что она немедленно откажется, но ее вопрос прозвучал неожиданно одобрительно. Думаю, так я могу набрать неплохое количество очков. — Сыграем в боулинг, — предложил я. — Боулинг? — она обратила свой взгляд на дорожки для боулинга, которые были напротив нас, и ее глаза расширились. — Ты ведь не предлагаешь играть прямо здесь и сейчас? — Именно это я и предлагаю. Мы оставим при себе орудие убийства и останемся на месте преступления, чтобы сыграть в боулинг. Все ожидают, что убийца вернется на место преступления, но никто не ожидает, что он останется на месте преступления, чтобы сыграть в боулинг. Ее глаза словно говорили: «Ты это серьезно сейчас?» Я ответил своим взглядом: «Абсолютно.» — Неплохое предложение, верно? — Хм… В общем-то, неплохое. В этот момент мой дурной вкус совпал с ее. Остаться на месте преступления и повеселиться. Нет лучшего способа осквернить память об убитой. Заполнив бумаги на стойке регистрации, мы получили туфли для боулинга, которые просто не могли быть еще более уродливыми, и прошли к нашей дорожке. Как я и думал, девушка выглядела так, словно у нее не было опыта в игре в боулинг; она даже дрожала из-за веса восьмифунтового шара для боулинга. Я начал первым, собираясь показать ей, как играть. Я собирался сбить не больше семи кегль, и, как и хотел, сбил ровно семь. Я хотел оставить первый страйк для нее. Развернувшись, я сказал: — Твоя очередь. Аккуратно вставив пальцы в отверстия в шаре и глядя на кегли, она исполнила впечатляющий бросок и сбила восемь кегль. У нее была точная рука и острый взгляд. К четвертому фрейму она заработала спэр, * а к седьмому — страйк. Я чувствовал ностальгию. В течение короткого времени Синдо, вдохновившись «Большим Лебовски», до смешного часто играл в боулинг. Наибольшее количество очков, которое он смог набрать, было в районе двухсот двадцати. Я сидел рядом и смотрел, иногда присоединяясь к нему. Его точные советы всегда помогали мне играть достаточно неплохо, чтобы набирать до ста восьмидесяти очков. Думаю, для человека, который никогда ничем надолго не загорался, это было неплохо. Чтобы подстегнуть ее дух соперничества, я постарался набрать столько очков, чтобы едва не победить Девушку. Я думал, что для кого-то вроде нее, которой сложно угодить, это будет лучше, чем намеренно проиграть. Разумеется, когда игра завершилась, она была по-хорошему недовольна. — Еще раз, — попросила она. — Давай сыграем еще раз. Послей третьей игры ее бледное лицо приобрело заметно более здоровый цвет. Казалось, что труп так и не нашли, пока мы были там. Или, возможно, Девушка отменила его находку без моего ведома. В любом случае, мы могли спокойно проводить время. После боулинга нас ждал изысканный ужин в ресторане, в котором работала женщина, убитая Девушкой. _______________

В тот день мы не вернулись в квартиру. Девушка сказала, что ее следующая жертва живет в шести часах езды отсюда. Я предложил воспользоваться скорым поездом, но она немедленно отказала, выразив свою ненависть к скоплениям людей. Если она отказалась от общественного транспорта, ей оставалось лишь провести полдня на жестком сиденье разбитой машины, которую ведет человек, убивший ее. Она не казалась полностью оправившейся от потрясения из-за убийства одноклассницы; из-за этого и беспокойного сна прошлой ночью она едва стояла на ногах, когда мы вышли из развлекательного центра. Я же, живший в течение месяцев, ничего не делая и посвящая целые дни сну, уже исчерпал все свои ресурсы и не мог открыть глаза больше, чем наполовину, уже после двадцати минут езды. Гудок машины заставил меня понять, что я отключился — я беспечно заснул, пока стоял на светофоре. Поспешно нажав на газ, я не услышал шума двигателя. Я раздраженно завел машину и нажал на педаль снова. Бросив взгляд на Девушку, чтобы обвинить ее в том, что она меня не разбудила, я заметил, что она тоже задремала. Возможно, ее все же настигло истощение, потому что она продолжала спать, несмотря на звуки гудка и последующего ускорения. Решив, что продолжать поездку слишком опасно, я подумывал о том, чтобы остановить машину где-нибудь и отдохнуть, но сон в машине, как два дня назад, не очень помог бы в борьбе с усталостью. Было бы лучше найти гостиницу и отдохнуть в ней надлежащим образом. Я представил, как Девушка критикует мое решение, говоря что-нибудь в духе «У нас нет времени на это. Ты думаешь, мы можем позволить себе отдых?», но все же это было лучше, чем стать причиной аварии, задремав за рулем. Казалось, Девушка не могла использовать ее «отсрочку» невольно. Например, если я, пока она крепко спит, съеду со своей полосы и попаду в лобовое столкновение с фурой, будет ли она способна «отложить» это? Если бы мы умерли мгновенно, и жизнь не успела бы пролететь перед глазами, а душа Девушки не успела бы крикнуть «Я не могу этого вынести!», стала бы «отсрочка» невозможной? На самом деле, она, скорее всего, сама не знала этого. Ее объяснения не давали ощущения того, что она полностью изучила свою способность. Решив, что лучше быть в безопасности, чем жалеть, я приехал к бизнес-отелю, который был дальше по шоссе, и оставил Девушку в машине, отправившись узнать о наличии свободных номеров. Мне сказали, что свободен лишь один номер с двумя кроватями. Идеально. Если бы кровать была двуспальной, я был бы вынужден спать на полу. Когда я заполнял регистрационный бланк информацией о нас, я вдруг понял, что я не знал ни имени Девушки, ни где она жила. Естественно, я не мог спросить ее сейчас, поэтому воспользовался поддельным именем. Тидзуру Югами. Я сделал ее своей сестрой, которая жила вместе со мной; впоследствии это могло пригодиться нам. Сотрудница магазина одежды тоже приняла нас за брата и сестру, так что это не было совсем невероятной ложью. Я вернулся к машине. Растолкав Девушку, я сказал ей: «Здесь мы отдохнем перед твоей следующей местью», и она пошла со мной без возражений. Хоть она не сказала бы этого, она наверняка предпочитала спать в кровати, а не на жестком сиденье автомобиля. Перед входом я повернулся к ней и сказал: — Это одна комната на двоих. Ты не против? Других свободных номеров не было. Она не ответила, но я воспринял это как «Я не возражаю». _______________

Номер был простым, что было в порядке вещей для бизнес-отеля. В комнате цвета слоновой кости был квадратный стол, стоящий между двумя кроватями; на этом столе стоял телефон, на стене над ним висела дешево выглядевшая картина. Перед кроватями, стоящими параллельно, стоял письменный стол, на котором стоял телевизор и что-то, похожее на горшок, словно для этих предметов не было более подходящего места. Убедившись, что дверь закрыта, Девушка достала из сумки ножницы, покрытые запекшейся кровью, чтобы вымыть их в раковине. Тщательно удалив все пятна, она вытерла лезвия полотенцем, после чего, сев на одну из кроватей, принялась с любовью точить лезвия ножниц, ее инструмента для успешного выполнения ее целей. Почему ножницы? Переставив керамическую пепельницу с письменного стола на прикроватный столик, я прикурил сигарету и задумался. Я чувствовал, что было много более опасного оружия, которым могла воспользоваться Девушка. У нее не было денег, чтобы купить нож? Или она использовала ножницы из-за их безопасного вида? Или потому что их было легко носить с собой? Может, они просто были у нее под рукой дома? Или ножницами было проще всего пользоваться? Возможно, эти ножницы что-то значили для Девушки? Я представил себе картину. Зимней ночью Девушка, избитая отцом и сестрой, лежит, запертая в сарае, дрожит и плачет. Но через несколько минут она встает, вытирает слезы и пытается найти в темноте что-то, чем она может открыть дверь. Она хорошо знакома с тем, как обращать свою печаль в ярость, и это придает ей немного своеобразной отваги одиночки. Слезы ничего не изменят. Никто ей не поможет. Потянув на себя край ящика с инструментами, чтобы открыть один из его отделов, она внезапно почувствовала, как палец пронзила острая боль. Девушка инстинктивно отдернула руку, но затем осторожно протянула руку, чтобы взять то, что ее порезало, и внимательно осмотрела этот предмет в лунном свете, льющемся через щель в дверном проеме. Это были ржавые ножницы для шитья. Откуда здесь могли взяться ножницы? Гаечные ключи, отвертки, клещи, — происхождение этих предметов было объяснимо. Может быть, просто все, хотя бы отдаленно похожее на инструменты, было сложено вместе? Девушка вставила пальцы в кольца и, приложив некоторое усилие, все же смогла раскрыть лезвия. Не обращая внимания на кровь, стекающую с пальца по запястью, она влюбилась в эти ножницы. Глядя на их острия, Девушка чувствовала смелость, нарастающую в ее душе. Ее глаза приспособились к темноте; она могла, хоть и приблизительно, описать содержимое ящика с инструментами. Она вернулась к обыску ящика сверху донизу, несмотря на трудности, возникшие при попытке открыть отделы ящика. Вскоре Девушка находит то, что искала. Взяв напильник, она умело принялась избавлять лезвия ножниц от ржавчины. У нее было все время этого мира. Зловещий скрежещущий звук разносился по сараю в мертвой тишине ночи. «Однажды, — клялась она самой себе. — Однажды я использую их, чтобы положить конец издевательствам.» Все это было лишь моими домыслами, но эти ножницы меня очень заинтересовали. Девушка вернулась из душа, переодевшись ко сну. Простое белое закрытое платье не казалось мне похожим на пижаму; скорее я счел его похожим на халат медсестры или что-то такое. Она завершила заточку своих ножниц и поднесла к своим глазам, чтобы проверить лезвия вблизи. Я спросил ее: — Можно мне взять их? — Зачем? Хороший вопрос. Если бы я просто сказал, что мне любопытно, она немедленно отказала бы мне. Я пытался найти более подходящие слова. Прямо перед тем, как она собралась убрать их в кожаный футляр, я нашел их: — Я просто подумал, что они красивые. Видимо, это был неплохой ответ. Она аккуратно передала их мне. Возможно, ей понравилось, что я похвалил ее любимый инструмент. Сев напротив, я поднес их к лицу так же, как это сделала Девушка недавно. Я думал, лезвия были отполированы настолько, что в них можно было смотреть, как в зеркало, но, неожиданно для меня, это было не так. Было важно, чтобы острия могли проникать в человеческую плоть; отвлечение на другие детали могло просто уменьшить силу лезвий. Лишь минимум ржавчины был удален с лезвий — разумеется, потом я вспомнил, что ржавыми они были только в моей истории. — Очень острые, — отметил я. Когда ты держишь инструмент, ты не можешь удержаться от того, чтобы представить, как используешь его. Глядя на эти ножницы, предназначенные для убийств, мной внезапно овладело желание ударить кого-нибудь ими. Эти острые лезвия могли разрезать плоть так же легко, как и резать спелые фрукты. Я представил это. Я хотел ударить этими ножницами человека; так кого же мне ударить? Мое сознание немедленно предложило мне кандидата; разумеется, это была Девушка, беспокойно сидевшая напротив меня, глядя на ножницы, которые были в чужих руках. Казалось, ножницы, как и плюшевый медведь, помогали ей обрести ощущение защищенности. Должно быть, она этого не понимала, пока не отдала их, и, хоть она и была потрясена собственной беспомощностью, она все же пыталась вести себя как обычно. По крайней мере, так мне казалось. Без своего оружия Девушка была практически бессильна. Я думал о том, что бы произошло, если бы я ударил ее прямо сейчас. Если бы я ударил ее в грудь, обнажив то, что она скрыла своим закрытым платьем. Или, если бы я ударил ее в горло, ее приятный голос стал бы похож на стеклянную арфу. Или, если бы я ударил ее прямо в мягкий живот, едва ли покрытый жиром, и потряс ножницами внутри. Казалось, ножницы Девушки дали мне ее желание убивать. Я вставил указательный палец в одно из колец и начал крутить ножницы. Она немедленно протянула руку и сказала: «Верни мне их», но я не прекращал крутить их; я наслаждался своими садистскими фантазиями. Я решил, что верну ей ножницы, если она еще дважды попросит, но ее глаза уже изменились в цвете. Они потемнели, должен сказать. Это было знакомое лицо. Именно таким оно становилось, когда Девушка противостояла своим жертвам. Я почувствовал сильный удар. У меня в глазах сверкнула вспышка, и я упал на кровать, почувствовав боль, словно череп был расколот. Почувствовав запах пепла, я понял, что она ударила меня пепельницей. Когда она вытащила у меня из руки ножницы, я испугался, что их лезвия тут же окажутся во мне, но, к счастью, этого не случилось. Некоторое время я неподвижно лежал из-за боли, затем встал и стряхнул пепел со своей рубашки. Я прикоснулся к своему лбу, чтобы проверить его состояние, и обнаружил у себя на пальцах немного крови, но не обратил внимания на это, поскольку за последние два дня я видел столько крови, что она меня не волновала. Печальнее было то, что она попала на мои руки. Понюхав их, я почувствовал запах ржавого железа. Я поднял пепельницу с пола и поставил ее на место. Девушка сидела на кровати, отвернувшись от меня. Я словно очнулся от какого-то опьянения и не мог поверить себе. Я пытался успокоиться, но после событий последних дней я чувствовал, что неуклонно теряю рассудок. Я понимал, что разозлил Девушку, но, когда я прикоснулся к ее плечу, чтобы извиниться за то, что заигрался, ее тело в страхе сжалось. Когда она обернулась, по ее щекам бежали слезы. Она была более хрупкой, чем я думал. Должно быть, то, как я с жуткой улыбкой держал ножницы, напомнило ей об издевательствах. Как только она поняла, что я не собираюсь нападать на нее, Девушка опустила голову и пробормотала: — Пожалуйста, не делай так больше. — Мне жаль, — ответил я. _______________

Когда я принимал горячий душ, моя побитая пепельницей голова пульсировала от боли; шампунь, которым я мыл голову, попадал в рану. Давно я не получал ран, которые действительно можно было так назвать. Когда я в последний раз вообще получал травму? Выключив воду, я начал вспоминать. Верно, три года назад — я целый день бродил в обуви неподходящего размера, и с моего большого пальца сорвался ноготь; думаю, после этого ничего подобного не было. Но я был удивлен тем, что произошло только что. Что, если бы она меня не ударила? Как бы то ни было, мысль «Я убью ее» возникла в моем разуме абсолютно естественно. Словно это был мой долг. Я считал себя мягким и абсолютно неспособным на насилие человеком, но, возможно, во мне таилась более сильная склонность к насилию, чем в обычном человеке, которая просто не имела возможности проявиться. Переодевшись в пижаму и высушив волосы, я услышал вибрацию телефона в кармане снятых джинсов. Не было нужды проверять, кто звонил, и я ответил, сидя на краю ванной. — Я думала, ты рано или поздно захочешь, чтобы я тебе позвонила, — объяснила студентка. — Ненавижу признавать это, но ты права, — признал я. — Сейчас я действительно страдал. — Слушай, я тебе звоню с общественного телефона, — она обеспокоенно говорила. — Это телефонная будка на углу. Но здесь над моей головой много пауков, и это выводит меня из себя. — Ты звонишь мне с мобильного, когда мы сидим в соседних комнатах, но, когда я далеко, ты звонишь мне с общественного телефона? — Я вышла гулять, и начался дождь. Эта будка — первое, что я заметила, когда пыталась найти укрытие. В наше время не часто удается воспользоваться общественным телефоном, верно? Но у меня не было монет по десять иен, так что пришлось использовать сотню. Так что, давай поговорим немного, хорошо? Кстати, можешь сказать, где это твое «далеко»? — Да, — я думал, что, возможно, мне не стоит объяснять, но продолжил. — Я остановился в отеле, примерно в пяти часах езды от дома. — Хм… Я не могу больше звать тебя «господин затворник», так, что ли? — она сказала с беспокойством. — А что насчет девушки? У вас все нормально? — Нет, я довел ее до слез, она ударила меня пепельницей, а мой лоб кровоточит. Студентка поперхнулась: — Ты пытался сделать что-то непристойное с ней? — Даже если бы я был таким человеком, скорее ты стала бы моей жертвой, а не она. — Ну, не знаю. Кажется, тебе нравятся такие мрачные девушки. Мы продолжили болтать ни о чем, пока не вышло время звонка за сто иен; как только звонок был завершен, я досушил волосы и вышел из ванной. Плачущая убийца спала спиной к моей кровати; ее длинные влажные волосы черного цвета разметались по подушке и простыне, а плечи спокойно поднимались и опускались. Думаю, я бы хотел, чтобы ей приснился кошмар, заставивший ее подскочить. Тогда, пока она дрожала, я бы мог тактично предложить что-нибудь в духе «Мне купить что-нибудь попить для тебя?» или «Наверное, кондиционер слишком сильно охлаждает комнату. Я поправлю», заработав еще немного очков и еще на капельку приблизившись к искуплению своего преступления. Я подумывал о том, что, включив телевизор, я услышу о сегодняшнем убийстве, но не видел смысла проверять. Придвинув пепельницу со следами моей крови ближе, я взял со стола сигарету и прикурил ее от бензиновой зажигалки. Глубоко вдохнув дым, я задержал дыхание примерно на десять секунд и выдохнул. Прикасаясь к ране на лбу, я чувствовал жгучую боль, но меня успокаивало то, что эта боль была доказательством моего существования. ↑ https://ru.wikipedia.org/wiki/Боулинг#Правила

************************************

Данная глава взята из открытого источника. Файл был скачан с сайта: https://loghorizont.ru/

Если вам понравилась глава:

Оставьте комментарий: https://loghorizont.ru/Bol-Bol-Uxodi/

Отблагодаритьте нашу команду: https://loghorizont.ru/podderzhat-proekt/

Помочь проекту, кликнув на рекламу: https://loghorizont.ru/

************************************

6. Боль, боль, уходи

Перистые облака, покрывавшие небо, были похожи на крылья огромного голубя. Мы пересекли арочный мост, возвышающийся над бескрайней рекой, ставшей темной и мутной после ночного дождя, и спустились на узкую дорогу, тянущуюся вдоль рисового поля, мирно сверкающего золотом. Спустя несколько минут после возвращения на главную дорогу в поле зрения появился маленький городок. Знакомые сетевые магазины стояли в знакомом порядке, словно их устанавливали штамповкой. Остановив машину на парковке у небольшой пекарни, мы вышли, чтобы немного размяться. Дул осенний ветер, щекоча мой нос резким запахом. Когда Девушка вышла из машины, ее волосы растрепались, обнажив старый шрам, длиной около пяти сантиметров, спускавшийся от уголка ее левого глаза. Это была глубокая серьезная рана, словно ее нанесли опасной бритвой. Девушка обыденным движением скрыла ее от меня ладонью. Она не дала никаких комментариев по поводу этого шрама, но у меня было подозрение, что эту рану нанес ей человек, который станет ее третьей жертвой. Рана на ладони, ожоги на руке и спине, порез на бедре, шрам на лице. Она вся в шрамах. Я был близок к тому, чтобы задаться вопросом, было ли в ней что-то, заставлявшее остальных проявлять такую жестокость. Даже учитывая издевательства в школе и домашнее насилие, огромное число ее повреждений казалось странным. Как скала какой-то определенной формы, которую хочется пнуть, или сосулька определенной формы, вызывающая желание отломить ее, или лепестки, чья форма заставляет отрывать их один за другим… В этом мире есть вещи, которые просто нравится разрушать, как бы жестоко это ни происходило. Возможно, что-то такое было и с ней. Это могло объяснить даже внезапно нахлынувшее на меня желание напасть на нее прошлой ночью. Я покачал головой. Это лишь эгоистичное оправдание агрессора. Идея, возлагавшая большую часть вины на жертву. Такие рассуждения не могут быть верными. Не имеет значения, какой она была, это не могло быть причиной причинять ей боль. Мы купили свежий сырный круассан, яблочный пирог, бутерброд с томатом и кофе для нас обоих, после чего приступили к еде в тишине на террасе. Несколько птиц кружило вокруг наших ног из-за хлебных крошек, которые мы роняли. На площадке через дорогу дети играли в футбол. Высокое дерево в центре отбрасывало длинную тень на уже не очень зеленый газон. Мужчина за сорок в серой кепке вышел из магазина и улыбнулся нам. У него были короткие волосы, мужественное лицо и аккуратные усы. Бейджик на его груди гласил: «Владелец». — Хотите еще кофе? Мы согласились, и владелец наполнил наши чашки из кофейника. — Откуда вы прибыли? — дружелюбно спросил он. Я сказал название нашего города. — Зачем, вы ведь проделали долгий путь, разве нет?.. Хм, готов поспорить, вы приехали, чтобы посмотреть на костюмированный парад. Ох, или вы участвуете в нем? — Костюмированный парад? — повторил я. — Здесь есть что-то такое? — О, так вы даже не знали? Вам везет. Его действительно стоит увидеть. Нет, вы должны на него посмотреть! Сотни человек в костюмах пройдут по торговому кварталу. — Так это парад в честь Хэллоуина? — я понял, увидев «Атлантический Гигант» — огромную тыкву — в углу площади. — Верно. В первый раз он прошел три или четыре года назад, но с каждым годом парад становится все популярнее. Я удивлен, что людей, которые любят наряжаться, так много. Возможно, в каждом живет скрытое желание перевоплотиться во что-то иное. Спустя определенное время ты устаешь все время быть собой. Кто знает, возможно, все эти люди надевают абсурдные костюмы из-за своих деструктивных наклонностей… На самом деле, иногда мне и самому хочется поучаствовать, но я никак не могу решиться. После этого полу-философского комментария владелец взглянул в наши лица еще раз и спросил Девушку с неподдельным интересом: — Скажи, в каких вы отношениях состоите? Она кинула взгляд в мою сторону, умоляя ответить за нее. — В каких отношениях? Попробуйте угадать. Он в раздумьях поглаживал усы: — Юная госпожа и ее сопровождающий? Интересное сравнение, должен отдать ему должное. Гораздо точнее, чем ответы типа «брат и сестра» или «любовники», которых я ожидал. Заплатив за кофе, мы оставили пекарню позади. Следуя указаниям Девушки, — «Здесь направо», «Сейчас прямо», «Был поворот налево» — мы прибыли к квартире третьей жертвы, когда солнце садилось. Закат, начавшийся в пять часов вечера, окрасил город в цвета фильма, снятого на выцветшую за долгие годы пленку. Вокруг дома не было свободного места, да и поблизости вообще не было места для парковки, так что мы нехотя припарковались на парковой площадке для упражнений. Звук неловких занятий на альт-саксе донесся с другого берега реки; наверное, это был участник оркестра местной средней или старшей школы. — Рану на лице я получила зимой второго года средней школы, — Девушка, наконец, заговорила о своей ране. — Во время урока на коньках, который проходил раз в год. Один из школьных хулиганов, несомненно, сделал вид, что потерял равновесие и ударил меня по ноге, сбив меня. И больше, он пнул меня коньком в лицо. Готова поспорить, он задумывал это как одно из своих обычных мелких проявлений агрессии. Но коньком легко отрезать даже палец в перчатке, так что каток покраснел от моей крови. Она остановилась; я ждал, пока она не продолжит. — Сначала он настаивал на том, что я сама споткнулась, упала и поранилась. Но любой мог сказать, что такую рану нельзя получить, просто упав на льду. В течение дня он признал свою вину, хоть все и было представлено как несчастный случай. Несмотря на то, что он явно намеренно пнул меня по лицу, и многие ученики видели это. Его родители пришли просить прощения и принесли мне деньги в качестве компенсации, но для мальчика, который нанес мне рану, оставшуюся на всю жизнь, это было не настолько важно, чтобы хотя бы зайти. — Жаль, не взяли коньки, — безучастно сказал я. — Было бы неплохо устроить ему два или три «несчастных случая». — Точно… Впрочем, ножницы тоже неплохо подойдут. — Я почувствовал, что она ухмыльнулась. — Уверена, он сильнее остальных, так что ты идешь со мной с самого начала. — Идет. Проверив спрятанные в рукаве блузки Девушки ножницы, мы вышли из машины. Поднявшись по лестнице с металлическим каркасом, покрытым красно-коричневой ржавчиной, которая, должно быть, образовалась примерно за тридцать лет, мы стояли перед дверью в квартиру человека, который не смог найти постоянную работу за все время, прошедшее с окончания средней школы. Девушка нажала на кнопку интеркома. Через пять секунд мы услышали шаги, дверная ручка повернулась и дверь медленно открылась. Я посмотрел вышедшему к нам человеку в глаза. Пустые глаза. Ужасно красное лицо. Слишком длинные волосы. Впалые щеки. Неопрятные бакенбарды. Костлявое тело. Я подумал, что он кого-то мне напоминает, и спустя мгновение понял, кого. Он напоминал мне меня самого. Дело было не только во внешнем виде; сходство было и в общей нехватке энергии. — Здорово, Акадзуки, — он поприветствовал Девушку. Парень говорил хриплым голосом; я наконец-то узнал фамилию Девушки — Акадзуки. Казалось, неожиданный посетитель не удивил его. Он посмотрел Девушке в лицо и грустно отвернулся, увидев шрам. — Что ж, раз ты уже здесь, Акадзуки, — начал он, — получается, я — тот, кого ты убьешь следующим? Мы с Девушкой переглянулись. — Не беспокойся, я не собираюсь сопротивляться, — он продолжил. — Но я сначала хотел бы поговорить с тобой кое о чем. Заходи, я не задержу тебя надолго. Не дожидаясь ответа, парень повернулся к нам спиной и вернулся к себе, оставив нас с множеством вопросов. — Что дальше? — спросил я, пытаясь определиться с дальнейшими действиями. Девушка была обеспокоена беспрецедентной ситуацией и нервно сжимала ножницы в рукаве. В конце концов, любопытство победило. — Сейчас мы не тронем его. Выслушаем то, что он хочет сказать. — Девушка выдержала паузу. — После этого не будет слишком поздно убить его. Но всего через полчаса Девушка придет к осознанию того, насколько наивны были ее суждения. Выслушать его? Не будет слишком поздно, чтобы убить? Ее предчувствие надвигающейся опасности было слишком слабым. Мы должны были убить его сразу же. Включая отца, на счету Девушки было уже три успешных операции по мщению. Думаю, такой послужной список заставил ее гордиться и, впоследствии, потерять осторожность. Мстить легко, и я, если захочу, просто могу убить кого-нибудь — к такому образу мыслей мы пришли. _______________

Пройдя через кухню, в которой пахло канализацией, мы открыли дверь гостиной. Заходящее солнце ударило нас по глазам. У стены этой комнаты, площадью около десяти квадратных метров, стояло цифровое фортепиано; на табурете перед ним сидел мужчина. Рядом с фортепиано стоял простой стол со старым транзисторным радиоприемником и компьютером. С другой стороны стоял усилитель Pignose и гитара Telecaster цвета перечной мяты с выгравированным логотипом. Видимо, ему нравится музыка, хоть я и сомневался, что он профессионально занимается ей. Конечно, у меня не было доказательств этого, но мне всегда казалось, что люди, посвятившие жизнь музыке, окружены особой атмосферой; этот человек не создавал такой атмосферы. — Сядьте где-нибудь, — сказал он нам. Я выбрал стул, Девушка села на табуретку. Словно для того, чтобы занять наше место, парень поднялся и встал перед нами. Он постоял, как будто собирался что-то сделать, затем отошел назад и медленно сел на пол, скрестив ноги. — Прости меня, — сказал он, сложив руки на полу и наклонив голову. — В каком-то смысле мне стало легче. Эй, Акадзуки, знаю, ты мне не поверишь, но… Всегда, с того самого дня, когда я ранил тебя, знаешь, я боялся того, что однажды ты придешь, чтобы отомстить. Я никогда не забывал твоего окровавленного лица и взгляда, полного ненависти, с которым ты смотрела на меня, лежа на льду. Да, эта девушка определенно вернется, чтобы однажды достать меня, так я подумал. — Он взял паузу, чтобы посмотреть на реакцию Девушки, и вновь опустил голову. — И вот ты здесь, Акадзуки. Сбылись мои наихудшие ожидания. Сейчас ты, наверное, собираешься убить меня. В таком случае, мне не нужно будет больше бояться, что ты придешь, так что все не так и плохо. Девушка холодно посмотрела на его затылок: — И это все, что ты хотел сказать? — Да, ты права, — ответил мужчина, по-прежнему стоящий в умоляющей позе. — В таком случае, ты не возражаешь, если я сейчас тебя убью? — … Стоп, подожди. — Он поднял глаза и отполз назад. Из-за его первой реакции на нас я решил, что он смелый человек, но, похоже, он не знал, когда должен сдаться. — Если честно, я, на самом деле, еще не готов. И я уверен, ты хочешь знать, как я предугадал твой визит, Акадзуки. — Потому что меня назвали в новостях в качестве подозреваемой? — Немедленно предположила Девушка. — Не-а. Сообщили только о том, что на твою сестру и Аихати напали. Значит, женщину из ресторана звали Аихати. — Разве этого не хватает? — спросила Девушка. — Любой, кто учился с нами, лишь увидев имена жертв, сразу догадался бы, что этот преступник — я. И ты подумал, что, если твоя догадка об убийце верна, то она, скорее всего, придет за тобой. Верно? — … Ну, да, ты права. — Взгляд мужчины поплыл. — В таком случае, обсуждение закончено. Ты говорил, что не будешь сопротивляться, да? — Не, не буду. Но… Да, но у меня есть условие. — Условие? — Повторил я. Это могло вызвать проблемы. Разумно ли продолжать с ним в этом духе? Но Девушка не попыталась остановить его. В ней проснулся интерес к тому, что он говорил. — У меня есть просьба о том, как я хотел бы быть убит, — мужчина заговорил, подняв указательный палец вверх. — Я скажу вам об этом. Но… Дайте мне сперва налить кофе… Я не добился успехов в музыке, но я действительно хорош в приготовлении кофе. Странно, да? Мужчина поднялся и прошел на кухню. Он был ужасно сутулым. Правда, я, должно быть, выгляжу со стороны так же. Я гадал, что же он имел в виду под «как я хочу быть убит». Говорил ли он просто о способе убийства? Или он представлял более элегантную обстановку для своей смерти? В любом случае, мы не были обязаны выслушивать его. Но, если выполнение незначительной просьбы означало, что он не будет оказывать сопротивления, это было не так и плохо. Я слышал шум воды. Спустя приличный промежуток времени до нас донесся сладкий аромат. — Кстати, парень в солнечных очках, ты телохранитель Акадзуки? — Мужчина спросил из кухни. — Я здесь не для того, чтобы болтать без толку. Давай ближе к делу. — Девушка огрызнулась, но мужчина не обратил на это внимания. — Ну, какими бы ни были ваши отношения, я рад, что кто-то сопровождает убийцу. Даже завидую. Да… В детстве мне постоянно говорили: «Настоящий друг остановит тебя, если ты будешь близок к тому, чтобы сделать что-то неправильное.» Но я так не думаю. Я должен доверять кому-то, кто предаст друга, чтобы стать союзником закона или морали? Я думаю, лучший друг — тот, кто, не сказав ни слова, присоединится ко мне и станет плохим человеком вместе со мной, если я соберусь сделать что-то плохое. Мужчина принес две чашки кофе и протянул одну мне, а вторую Девушке. Он предупредил: «Осторожно, кофе горячий.» Взяв кружку в руку, я почувствовал сильный боковой удар в голову. _______________

Мир повернулся на девяносто градусов. Кажется, у меня ушло несколько минут на то, чтобы понять, что мужчина ударил меня. Настолько силен был его удар. Возможно, он ударил меня каким-то предметом, а не голой рукой. Лежа на полу, я прислушивался к происходящему, но звуки, доносившиеся до меня, не давали мне никакой значимой информации. Мои глаза были открыты, но я не мог собрать воедино фрагменты изображения, которые я видел. Первым чувством после возвращения сознания стала не боль от удара, а жар от кофе, пролитого мне на голень. Сначала я воспринимал боль не как «боль», а как загадочное ощущение дискомфорта. Наконец, я с запозданием почувствовал, словно бок моей головы был пробит. Я поднес к этому месту руку и почувствовал тепло. Я попытался подняться, но ноги не слушались меня. Я понял, что этот мужчина собирался сделать это с самого начала. В конце концов, оказалось, что он настороженно ждал момента, когда мы ослабим бдительность. Я пытался быть настороже, но позволил себе отвлечься, когда он протянул мне кофе. Я проклинал свою тупость. Мои очки слетели; видимо, это случилось при ударе. Я постепенно смог сфокусировать свой взгляд, собрав воедино нечеткие изображения. После этого я, наконец, понял, что происходило. Мужчина сидел на Девушке. Ножницы, которые она должна была вонзить в него, оказались на полу на расстоянии от них. Девушка, прижатая обеими руками, пыталась сопротивляться, но было очевидно, на чьей стороне превосходство. Мужчина с налившимися кровью глазами говорил: — Я всегда охотился за тобой, со времен средней школы, Акадзуки. Никогда не думал, что получу свой шанс таким образом. Ты приходишь, пританцовывая, прямо ко мне и даешь мне предлог, чтобы списать все на самооборону? Сейчас ты стала легкой добычей, подруга. Правой рукой он прижал ее руки к полу над ее головой, а левой схватил Девушку за воротник и рванул блузку, оторвав пуговицы. Девушка отказывалась сдаваться и боролась изо всех сил. — Хватит дергаться! — Крикнул мужчина, ударив ее в лицо. Затем он нанес второй удар, третий, четвертый. Я поклялся себе, что убью его. Но мои ноги не согласились с моим желанием, и я рухнул обратно на пол. Это моя расплата за склонность к затворничеству. Еще полгода назад я, как минимум, был бы способен хотя бы немного дальше продвинуться. Звук моего падения заставил мужчину развернуться. Он подобрал что-то, чего я не видел. Это была черная блестящая телескопическая дубинка. Так вот, чем он меня ударил. Этот тип хорошо подготовился. Как только Девушка предприняла попытку схватить ножницы, мужчина обрушил дубинку на ее колено. Глухой звук. Короткий вскрик. Убедившись, что Девушка не двигается, он пошел ко мне. Он встал на мою правую руку — руку, которую я использовал, пытаясь подняться. Мои пальцы — то ли указательный, то ли средний, то ли оба — издали влажный звук ломающихся палочек. Буквы «Ой», повторявшиеся сотни раз, заполнили мой разум, и я не мог двигаться, пока не прочитал их все по одной. По мне бежал пот, а сам я выл, как собака. — Не прерывай нас. Мы только подходим к самому интересному. После этого предупреждения мужчина схватил дубинку и ударил меня несколько раз. Голова, шея, плечо, рука, спина, грудь, бок — удары сыпались повсюду. При каждом ударе мои кости трещали, а воля к сопротивлению постепенно покидала меня. Постепенно я смог воспринимать свою боль объективно. Я не чувствовал боль, я воспринимал ее как «боль, которую испытывает мое тело». Использовав такую «подушку» для смягчения боли, я дистанцировался от нее. Мужчина сложил дубинку, повесил ее себе на ремень и медленно присел, не убирая ноги с моей извивающейся руки. Мне не казалось, что он уже устал причинять мне боль. Я почувствовал что-то острое рядом со своим мизинцем. Когда я понял, что это значит, пот хлынул по мне водопадом. — А у нас здесь действительно острые ножницы, — восхитился мужчина. Казалось, азарт разжег в нем пламя, и теперь его жестокость было невозможно остановить. Люди в таком состоянии не ведают сомнений. И даже больше, этот человек был в том положении, в котором его насилие могло быть списано на самооборону. В случае необходимости он мог избежать последствий, воспользовавшись этой отговоркой. — Вы собирались зарезать меня этим? — Когда он спрашивал, его дыхание участилось. С этими словами он надавил на ручки ножниц. Лезвия вгрызлись в мой мизинец. Я представил боль, которая придет, когда кожа будет срезана с пальца. Перед моими глазами застыла картина, на которой мой мизинец отваливается от ладони, как гусеница. Нижняя половина моего тела потеряла силу, словно я упал с обрыва. Мне было страшно. — Никто и не заметит, если у убийцы будет отрезан палец или два, как думаешь? Я подумал, что он определенно прав. Он моментально вложил всю свою силу в руку, держащую ножницы. Раздался ужасающий звук. Боль дошла до моего мозга, а мое тело словно наполнилось смолой. Я закричал. Я отчаянно пытался вырваться, но нога парня по-прежнему держала мою руку, как тиски. Мой взгляд затуманился, наполовину заполнившись темнотой. Мои мыслительные процессы остановились. «Его нет» — подумал я. Но мизинец все еще оставался на своем месте. Хоть сквозь рану и была видна кость, а из самой раны текла темно-красная кровь, лезвия ножниц для шитья все же оказались неспособны отрезать палец. — Ох, думаю, кость — это слишком круто для ножниц, — заметил мужчина, щелкнув языком. Хоть Девушка и тщательно затачивала острия, скорее всего, она не ухаживала за всей режущей кромкой настолько заботливо. Он вновь сжал ножницы, пытаясь отрезать вторую фалангу моего мизинца. Я почувствовал лезвия на кости. Мой мозг оцепенел от боли. Но сейчас эта боль хотя бы не была незнакомой. Мои мысли не замерли. Сжав зубы, я вытащил ключи от машины из кармана и взял их так, что острие торчало из моего кулака. Мужчина считал, что он захватил мою ведущую руку. Он не знал, что я левша. Я с силой вонзил ключ в ногу, прижимавшую мою правую руку к полу. Сила, с которой я его ударил, удивила даже меня. Мужчина взвыл, как зверь, и отскочил назад. До того, как он выхватил свою дубинку, я схватил его за лодыжку, заставив потерять равновесие. В падении он испытал сильный удар в затылок. Он должен был быть беззащитен около трех секунд. Настал мой ход. Я глубоко вздохнул. Сейчас я должен был отключить свое воображение; в этом был ключ к отказу от сомнений. В течение следующих секунд я не мог представить боль своего врага; не мог представить его страданий; не мог представить его ярость. Я сел на мужчину сверху и ударил его достаточно сильно, чтобы выбить его передние зубы. Я продолжал наносить удары. Звуки столкновения костей, разделенных кожей, раздавались в комнате с постоянной периодичностью. Боль в голове и мизинце подпитывала мой гнев. Мой кулак был мокрым от его крови. Я перестал чувствовать ту руку, которой наносил удары. Но что с этого? Я продолжал бить. Главное — не сомневаться, главное — не сомневаться, главное — не сомневаться В конце концов мужчина прекратил сопротивляться. К тому времени я абсолютно выбился из сил. Я слез с него и пошел за ножницами, лежавшими рядом с ним, но моя левая рука онемела от того, как крепко я ее сжимал. Я ссутулился и неохотно попытался схватить их правой рукой, но мои пальцы слишком сильно дрожали. Пока я копался, мужчина поднялся и пнул меня в спину, после чего сам подошел к ножницам. Я чудом увернулся от дубинки, занесенной надо мной в тот момент, когда я обернулся. Но, потеряв равновесие, я был абсолютно беззащитен перед следующей атакой. Мужчина пнул меня в живот. Из меня выбило весь воздух, изо рта вылетела слюна, и, когда я поднял взгляд, готовясь к удару дубинкой, который должен был последовать в ближайшие секунды, время остановилось. Так мне показалось. После паузы мужчина рухнул на землю. Девушка, сжимающая окровавленные ножницы, смотрела на него пустыми глазами. Он отчаянно пополз ко мне, пытаясь сбежать от Девушки или ища моей помощи. Девушка пыталась его преследовать, но споткнулась из-за поврежденного колена. Однако она непоколебимо подняла голову и поползла за парнем, несмотря на то, что ее руки были заняты. Перехватив ножницы обеими руками, Девушка вонзила их в спину мужчины со всей силы. Затем еще, еще и еще. _______________

Ну и шум мы подняли в этой квартире с серыми стенами. Я бы не удивился, если бы явилась полиция. Мы с Девушкой все еще лежали неподвижно рядом с трупом мужчины. Дело было не в боли и усталости. Мы испытали первобытное чувство «победы в бою». Раны и истощение были лишь шагами на пути к этому достижению. Когда я в последний раз был настолько удовлетворен? Я обратился к своим воспоминаниям, но, обыскав все самые укромные закоулки памяти, не нашел такого опыта, который заставил меня испытать такие же чувства, как эта победа. Удовлетворение от идеальных подач в полуфиналах в бытность игроком бейсбольной команды было пылью по сравнению с этим чувством. Во мне не осталось и следа от апатии. Я чувствовал себя живым. — Почему ты не «отложила» это? — спросил я. — Я был уверен, что ты используешь «отсрочку», как только дело примет дурной оборот. — Потому что я не могла абсолютно отчаяться, — ответила Девушка. — Если бы на меня напали, когда я была одна, я, скорее всего, смогла бы использовать «отсрочку». Но, поскольку ты был здесь, меня не оставляла надежда на то, что ты можешь что-то сделать. — Ну, да. Так и вышло. — Твой палец в порядке? — Девушка спросила едва слышно. Должно быть, она чувствовала определенную вину за раны на моем пальце, нанесенные ее ножницами. — Все в порядке, — я улыбнулся. — Это ерунда по сравнению с ранами, нанесенными тебе. Хоть я и утверждал так, если честно, я был близок к обмороку из-за страданий. Глядя на мизинец, который пытался отрезать этот мужчина, я чувствовал накатывающую тошноту. Изрезанный ножницами, мой мизинец выглядел скорее лишь чем-то похожим на мизинец. Сказав себе мысленно: «Ладно», я заставил мое ноющее тело подняться. Мы не могли просто остаться здесь; мы должны были убраться подальше. Я подобрал свои солнечные очки и аккуратно надел их, стараясь не потревожить бок головы. Я предложил Девушке опереться на мое плечо, — ее колено было повреждено — и мы покинули квартиру. Снаружи было пасмурно и достаточно холодно. Сравнивая с залитой кровью комнатой, воздух был свежим, словно в снежных горах. К счастью, мы даже никого не встретили, пока шли к машине. Размышляя о том, как, вернувшись, я приму душ, позабочусь о своих ранах и крепко засну, я достал из кармана ключ и вставил его в замок. Но ключ остановился на полпути; он не помещался в замок полностью. Я сразу понял, почему. Когда я вонзил ключ в ногу того парня, он ударился об кость и погнулся. Я попытался запихнуть ключ в замок силой, затем попытался выпрямить ключ, положив его на бордюр и наступив на него, все было безрезультатно. Наши вещи были окровавлены, на лицах были заметны синяки и порезы. Мой палец все еще кровоточил, а колготки Девушки были порваны. Единственный проблеск надежды был связан с тем, что в моем кармане все еще был кошелек и телефон. Но мы просто не могли вызвать такси в таком виде, а наша сменная одежда лежала в багажнике. Я пнул машину от злости. Дрожа от боли и холода, я пытался что-нибудь придумать. Прежде всего, мы должны были что-то сделать с нашим подозрительным внешним видом. Я не мог просить, чтобы наши раны и синяки немедленно исцелились, но могли ли мы хотя бы переодеться? С другой стороны, два человека, окровавленные и покрытые синяками, заходят в магазин, чтобы купить новую одежду… Очевидно, в такой ситуации нас арестуют. Итак, мы не могли купить одежду из-за того, во что мы одеты. Украсть вещи из какого-нибудь дома? Нет, для нас было слишком рискованно даже просто подойти к жилому району в таком виде. Я услышал музыку вдалеке. Жутковатая, но веселая и глупая песня. Я вспомнил, что нас сказал владелец пекарни: «Сотни человек, надев костюмы, проходят через торговый квартал.» Парад в честь Хэллоуина был этим вечером. Я протянул руку к лицу Девушки и нарисовал кривые линии на ее щеках, используя кровь, текущую из моего мизинца. Она сразу поняла мои намерения; она оторвала рукав своей блузки и с помощью ножниц беспорядочно изрезала юбку и блузку на плечах. Я тоже использовал ножницы, чтобы порезать воротник рубашки и джинсы. Мы превратились в живых мертвецов. Мы внимательно осмотрели друг друга. Вышло именно то, на что мы и рассчитывали. Добавив чрезмерные повреждения, мы добились того, что синяки и даже кровь выглядели всего лишь дешевым макияжем. В данный момент действительно важны были выражения наших лиц. — Так, если кто-нибудь подойдет к тебе, сделай лицо, которое говорит: «Да, конечно, я выгляжу странно.» — Я изобразил улыбку в качестве примера. — … Вроде этого, да? — Девушка подняла уголки губ в сдержанной улыбке. Я отреагировал с запозданием, на мгновение испытав иллюзию того, что она действительно улыбалась мне. — Да, прекрасно, — ответил я. Мы спустились по переулку, ведущему к главной улице. Звуки музыки постепенно становились более отчетливыми. По мере нашего приближения, шум нарастал до бесконечности, в конце концов став настолько громким, что он отдавался в животе. Мы слышали вездесущих гидов, кричащих в мегафоны. Вокруг витал запах сладостей. Первым, что бросилось мне в глаза, когда мы вышли из переулка, был высокий человек с бледным лицом. Его ярко-красные губы контрастировали с цветом лица. Его щеки были разорваны, а десны обнажены. Глаза, сидевшие в черных глазницах, пристально смотрели на нас из-под вьющихся волос. Какой хороший костюм. Казалось, этот широкоротый мужчина думал то же самое, глядя на нас. Он улыбнулся нам и открыл рот, сделав очевидным то, что зубы и десны просто тщательно нарисованы на его щеках. Я улыбнулся в ответ. Мы сразу почувствовали себя увереннее и начали гордо ходить по улицам. Многие люди бросали на нас несдержанные взгляды, но все они относились к нашим «костюмам». Повсюду раздавались возгласы восхищения и похвалы. Нам говорили, что наши костюмы очень реалистичны. Да, естественно. У нас были настоящие раны, настоящие синяки, настоящая кровь. Девушка всю дорогу волокла свою больную ногу, но даже это выглядело для окружающих актерской игрой. Парад достиг дороги. Тротуары по обеим сторонам дороги были заполнены наблюдателями; для них продвинуться хотя бы на пару метров было бы нелегко, и зрители могли видеть лишь часть шествия. В этот момент я обратил внимание на группу людей, — их было около двадцати человек — одетых в костюмы из фильмов ужасов. Дракула, Джек-Потрошитель, Бугимэн, Чудовище Франкенштейна, Джейсон, Суини Тодд, Эдвард Руки-Ножницы, близняшки из «Сияния»… Костюмы были как из новых фильмов, так и из старых. Грим мешал назвать точный возраст, но я бы сказал, что в основном там были люди двадцати-тридцати лет. Некоторые костюмы в этой группе были настолько точны, что их можно было спутать с живыми персонажами, другие казались просто унижением оригинальных персонажей. Вдоль дороги растянулись две бесконечные линии светильников из тыквы, рты и глаза которых горели из-за свечей, стоящих внутри. Подобно паутине, между деревьями висели сети; также рядом висело несколько огромных пауков. Добрая половина всех детей, бывших на улице, носила оранжевые шары; на детях были черные треуголки и плащи. — Эй! Обернувшись, когда мне хлопнули по плечу, я увидел мужчину с лицом, замотанным бинтами. Единственной причиной того, что я не попытался немедленно сбежать, было то, что мне показалось, что я слышал этот голос прежде. Мужчина размотал бинты, чтобы показать свое лицо. Это был владелец пекарни, рассказавший нам о параде в честь Хэллоуина. — Как-то нехорошо вышло с вашей стороны. Вы должны были сказать мне, если собирались участвовать в параде. — Он слегка подтолкнул меня, поддразнивая. — Разве вы сами не сказали, что не пойдете на парад? — Ну, да, — он смущенно рассмеялся. — Вы уже уходите с парада? — Да. А вы? — Мое время в центре внимания уже вышло. Все эти люди просто поражают меня. Еще мне на ногу наступили уже пять раз. — В прошлом году здесь было столько же зрителей? — Нет, их количество действительно намного увеличилось. Даже местные жители с трудом могут поверить в такой прирост. — Я всегда думал, что Хэллоуин не очень хорошо прижился в Японии, но… — Я огляделся по сторонам. — Когда я вижу такое, мне кажется, что, возможно, это не так. — Знаешь, наши люди любят общаться анонимно. Подобные мероприятия действительно подходят их природе. — Эм, а здесь есть где-нибудь секонд-хенд? — Девушка вмешалась в разговор. — Я случайно оставила сумку с остальными вещами в поезде. Я не могу отправиться домой в таком виде, так что мне нужно купить что-нибудь еще из одежды. Было бы неловко трогать новые вещи моими перепачканными руками, даже если они сухие, так что я бы предпочла секонд-хенд… — Серьезная неудача, — заметил пекарь, задумчиво поигрывая бинтами. — Магазин старых вещей… Думаю, один такой должен быть на другом конце этой торговой галереи. — Он указал нам за спину. Девушка наклонила голову и потянула меня за рукав. — Вы торопитесь? — Да, нас кое-кто ждет, — ответил я. — Понятно. Жаль, я хотел еще немного поговорить. Пекарь размотал бинты с правой руки для рукопожатия. Учитывая мои повреждения, я колебался, но крепко ухватил его руку. Ни секунды не медля, он грубо сжал мою руку, включая мизинец. Кровь проступила сквозь мою повязку. Я сдержался и изобразил улыбку. Девушка тоже как ни в чем не бывало пожала ему руку. Галерея была особенно заполнена людьми, и у нас ушло около десяти минут на то, чтобы дойти до магазина одежды, до которого было около десяти-двенадцати метров. Это была небольшая лавочка, пол в которой скрипел при каждом шаге. Мы быстро подобрали одежду, положили ее в корзину и пошли к кассе. В этот раз Девушка не страдала из-за покупок. Сотрудник в белой маске, казавшийся привыкшим к покупателям, выглядевшим как мы, спросил: «Вы не против, если я сделаю фото?» Я придумал какое-то оправдание, чтобы отказать, и достал кошелек, затем услышал: «О, в честь Хэллоуина за полцены.» Видимо, скидка для покупателей в костюмах. Мы хотели переодеться немедленно, но сначала нам надо было смыть кровь с себя. Подумав, что лучше всего будет использовать туалет, мы обыскали здания арендаторов и небольшие торговые центры, но туалеты повсюду были заняты. Видимо, люди использовали их, чтобы надеть или снять свои костюмы. Устав ходить, я задумался, не стоило ли нам просто купить салфеток и не торопясь стереть с себя ими кровь. Но, взглянув между зданий, я увидел высокую башню с часами, которая была на крыше местной средней школы. Мы перелезли через забор и попали на территорию школы. Возвышенная площадка для умывания за школой, окруженная мертвыми деревьями, без единого источника освещения, была просто идеальным местом для того, чтобы тайно отмыться. Это место также служило складом — здесь повсюду лежали многочисленные следы культурного фестиваля. Сцена, костюмы персонажей из мультфильмов, баннеры, палатки и другие подобные вещи. Я свернул рубашку и полил свои ноги и руки ошеломительно холодной водой из-под крана. Взяв мыло с запахом лимона, лежавшее рядом с краном, я намылил руки и начал стирать со своего тела кровь. Запекшуюся кровь не так легко смыть, но я продолжал терпеливо оттирать ее, и вскоре достиг определенного уровня чистоты. Мыльная пена просачивалась в порезы на моем мизинце. Оглянувшись, я увидел Девушку, снимавшую свою блузку, стоя спиной ко мне. Ее худые плечи со следами ожогов остались голыми. Я быстро отвернулся спиной к ней и снял свою футболку. Мой зубы стучали от холода, который я испытывал, подставляя свою влажную кожу ночному бризу. Яростно пытаясь заставить твердое мыло пениться, я вымыл шею и грудь и надел купленную футболку, пахшую древесиной. Последней проблемой были волосы. Кровь засохла на длинных волосах Девушки, и холодная вода не могла справиться с ней. Пока я обдумывал, что мы можем сделать с этим, она достала ножницы из сумки. Едва я подумал, что она не сможет пойти на такое, она коротко обрезала свои красивые длинные волосы. Кажется, она отрезала двадцать сантиметров за раз. Она отбросила волосы, упавшие ей на руки, навстречу ветру, и они быстро исчезли в темноте. К тому времени, как мы полностью переоделись, мы насквозь продрогли. После этого мы — Девушка, зарывшаяся лицом в воротник своего пальто, и я, одетый в парусиновую куртку, застегнутую наглухо, — пошли к железнодорожной станции. Пока мы шли, боль в ноге одолела Девушку, так что остаток пути я шел с ней на спине. Стоя в толпе и пытаясь купить билеты, я услышал оповещение о приближении поезда. Быстро перейдя по эстакаде через железную дорогу, мы сели на поезд, ослепивший нас светом. Примерно через двадцать минут мы сошли с этого поезда на станции, где мы купили билеты на скорый поезд. Проехав на скором около двух часов, мы вновь пересели на обычный поезд. К этому времени я исчерпал все свои силы. Менее, чем через тридцать секунд после того, как мы заняли наши места, я заснул. Я ощутил тяжесть на плече. Заснув, Девушка легла на меня. Я чувствовал ее мягкое дыхание и легкий сладкий запах. Странно, но это навеяло на меня ностальгию. Так мы и провели весь наш долгий путь; у меня не было повода, чтобы будить ее. Я решил избавить ее от неловкости после пробуждения, закрыл глаза и притворился спящим. Едва удерживаясь от того, чтобы заснуть, я начал ждать объявлений знакомых станций. — Мы почти на месте, — шепнул я Девушке на ухо. Девушка, по-прежнему лежавшая на моем плече с закрытыми глазами, мгновенно ответила: — Я знаю. Как давно она проснулась? В конце концов, Девушка так и провела на моем плече весь наш путь — до тех пор, пока я не встал, чтобы сойти с поезда. _______________

В квартиру мы вернулись после десяти часов вечера. Девушка приняла душ первой, надела мою куртку, которую присмотрела себе в качестве пижамы, приняла болеутоляющее и нырнула в постель, надев капюшон на голову. Я тоже быстро переоделся в пижаму, нанес вазелин на раны и перебинтовал их. После этого я принял обезболивающее, — на одну таблетку больше, чем рекомендуется — запил таблетки водой и лег на диван. Ночью я проснулся из-за какого-то звука. В темноте я увидел, что девушка сидела на кровати, держась за колени. — Не можешь спать? — спросил я. — Как видишь, не могу. — Колено все еще болит? — Конечно, оно болит, но это не главное… Хм… Думаю, ты уже и так хорошо это знаешь, но я труслива, — он бормотала, уткнувшись лицом в колени. — Когда я закрываю глаза, я вижу того мужчину перед собой. Как он, весь в крови, пинает меня и бьет. Мне слишком страшно, чтобы я могла спать… Разве не смешно? Я ведь убийца. Я искал нужные слова. Волшебные слова, которые могли бы успокоить бурю ее печалей и тревог, позволив ей спокойно уснуть. Если такие слова вообще существовали. Но я действительно не был привычен к подобным ситуациям. У меня просто не было опыта в утешении людей. Время вышло. С моих губ сорвались действительно бестактные слова. — Как насчет выпить чего-нибудь некрепкого? Девушка тихо взглянула на меня. — Было бы неплохо, — ответила она, снимая капюшон. Я знал, что лучше избегать употребления обезболивающих с алкоголем; также я знал, что алкоголь и травмы — тоже плохая смесь. Но я просто не знал другого способа унять ее боль. Я мог довериться тому, что алкоголь угнетающе действует на центральную нервную систему, больше, чем тому утешению, что я мог попытаться предоставить; роль играл также мой недостаток жизненного опыта и сочувствия к окружающим. Я приготовил на плите две чашки смеси из теплого молока, бренди и меда. Я делал такую смесь для себя, когда не мог уснуть зимними ночами. Когда я вернулся в спальню, чтобы отдать кружку Девушке, я вспомнил, как тот парень так же усыпил мою бдительность. — Это вкусно, — пробормотала она, глотнув. — У меня нет хороших воспоминаний об алкоголе, но мне нравится этот напиток. Она быстро прикончила свою кружку, и я предложил ей ту, что приготовил для себя; она с удовольствием выпила и ее. Единственным источником света была лампа для чтения у изголовья кровати, так что я практически не заметил, что лицо Девушки покраснело от опьянения. Сидя вместе с ней на кровати, я просто смотрел на книжные полки, когда Девушка заговорила, немного шепеляво: — Ты совсем ничего не понимаешь. — Да, думаю, ты, скорее всего, права, — я согласился. Это было правдой — я не мог сказать, что она имела в виду. — … Думаю, сейчас тот момент, когда ты должен заработать немного очков, — продолжила она, глядя на свои колени. — Потому что в этот раз я нуждаюсь в утешении. — Знаешь, я как раз думал об этом, — заметил я. — Но я совсем не знаю, что мне делать. Как человек, который убил тебя, я не могу сказать ничего, что звучало бы убедительно. На самом деле, ты бы слушала меня с отвращением или сарказмом. Девушка поднялась, поставила кружку на стол, слегка щелкнув по ней указательным пальцем, и села обратно. — Тогда я временно забуду о нашей аварии, а ты тем временем заработаешь очки. Казалось, она действительно заботилась о моем комфорте. Я решил рискнуть. — Ничего, если у меня получится немного странно? — Конечно, поступай, как хочешь. — Можешь пообещать, что не сдвинешься с места, пока я не скажу, что закончил? — Обещаю. — Не пожалеешь об этом? — … Возможно. Я сел на колени перед девушкой и внимательно посмотрел на болезненно выглядевший синяк на ее колене. Сначала он был красным и опухшим, сейчас же стал сиреневым. Коснувшись пальцем ее ноги рядом с синяком, я почувствовал, что ее тело слегка вздрогнуло. Я видел, что ее глаза стали настороженнее. Девушка внимательно следила за каждым движением моей руки. Постепенно напряжение проходило. Осторожно касаясь больного места, я медленно переместил все пальцы, один за другим, на синяк, полностью накрыв его своей ладонью. В таком положении я мог, просто слегка приложив силу, причинить ее колену ощутимую боль. Определенно, у такого выбора было некоторое очарование. Хоть Девушка и была испугана, она держала свое слово и не двигалась. Она наблюдала за происходящим, крепко сжав губы. Этот момент явно был неприятен ей. Я осмелился продолжить. Когда напряжение достигло максимума, я сказал эти слова: — Боль, боль, уходи. Я убрал руку с ее колена и махнул ей в сторону окна. Я сделал это с максимальной серьезностью, на которую был способен. Девушка уставилась на меня в неверии. Я подумал, что это провал. Но после мгновения тишины она захихикала. — Что это было? Такая нелепость, — сказала она, не сумев сохранить серьезный вид. Она смялась искренне, счастливо, от всего сердца. — Я не маленькая девочка. Я засмеялся вместе с ней: — Ты права, это так глупо. — Я так переживала из-за того, что ты собирался делать. Ты так долго готовился и закончил вот этим? Она откинулась на кровать и закрыла лицо руками, продолжая смеяться. Когда ее приступ смеха подошел к концу, она спросила: — Так куда ты отправил мою боль? — Ко всем людям, которые не были добры с тобой. — Что ж, это удачно. Она возилась, пытаясь снова сесть. Ее глаза затуманились от смеха. — Эм, а ты мог бы сделать это еще раз? — Девушка попросила меня. — Сейчас, с моей головой, полной ужасных воспоминаний. — Конечно. Так много раз, как ты захочешь. Она закрыла глаза. Я опустил ладонь на ее голову и снова произнес это глупое успокаивающее заклинание. Не удовлетворившись этим, Девушка попросила меня прочесть его для каждой раны, которую она «отменяла». Для порезанной ладони, для ожогов на руках и спине, для пореза на бедре. Когда я закончил с порезом под глазом, она выглядела настолько умиротворенно, что я мог представить, будто ее боль действительно была отправлена куда-то. Я чувствовал себя волшебником. — Эм, мне нужно кое за что извиниться, — пробормотала Девушка. — Я говорила: «Никто не был добр ко мне, никто мне не помогал, я никогда никого не любила.» Ты помнишь? — Да. — Это была ложь. Однажды был кое-кто, кто был добр со мной, кто помогал мне. Мальчик, которого я действительно любила. — Был однажды? То есть, его больше нет? — Можно сказать и так. И, на самом деле, это моя вина. — … Что ты имеешь в виду? Но она не рассказала мне остального. Она просто покачала головой, словно сказав: «Я и так сказала слишком много». Когда я отказался от желания вытащить из нее больше информации, она осторожно взяла мое запястье, сказав «Я сделаю для тебя то же самое», и мягко подула на мой перевязанный палец. Боль, боль, уходи.

************************************

Данная глава взята из открытого источника. Файл был скачан с сайта: https://loghorizont.ru/

Если вам понравилась глава:

Оставьте комментарий: https://loghorizont.ru/Bol-Bol-Uxodi/

Отблагодаритьте нашу команду: https://loghorizont.ru/podderzhat-proekt/

Помочь проекту, кликнув на рекламу: https://loghorizont.ru/

************************************

7. Разумный выбор

Меня разбудили раскаты грома. Сев, чтобы посмотреть на часы, я почувствовал боль во всем теле. Меня ужасно трясло, голова раскалывалась. Мной овладела вялость, словно мне нужна была группа поддержки, даже чтобы просто пошевелить пальцем. Я не помнил точно, но мне казалось, что я вновь видел тот сон, в котором я был в парке аттракционов. Возможно, я просто был из тех людей, которых после серьезных потрясений охватывает ностальгия по детству. В этом сне вновь был кто-то, державший меня за руку. По какой-то причине, когда мы с этим человеком шли, многие люди смотрели нам вслед. Было ли что-то не так с нашими лицами? Или само наше присутствие в этом месте почему-то было странным? В любом случае, я просто покачал головой, сказав: «Идем, идем; думаешь, мне не все равно?», и демонстративно потянул другого человека за руку. На этом моменте мой сон оборвался. Музыка фотоплеера продолжила звучать в моей голове. Внезапно у меня появилось предположение. Возможно, это был не второй и даже не третий раз, когда я видел этот сон. Чувство дежавю было слишком сильным. Должно быть, я посещал этот парк в своих снах вновь и вновь, но просто забывал об этом. Неужели меня так сильно тянуло к паркам аттракционов? Или, возможно, этот парк воплощал собой мою нереализованную юность? На часах было около двух часов. Небо было затянуто плотными облаками, став достаточно мрачным, чтобы возникло ощущение того, что на улице была глубокая ночь, но на самом деле было два часа дня, а не ночи. — Кажется, мы спали действительно долго. Девушка посмотрела на меня, положив подбородок на руки, лежащие на столе, и кивнула в ответ. От ее ночной доброты не осталось и следа, и она вновь стала колючей. Умывшись, я вернулся в комнату и спросил: — Кто станет твоей сегодняшней жертвой? Девушка, услышав это, быстро встала и потрогала мой лоб: — У тебя жар? — Да, есть немного. Наверное, я простыл. Девушка покачала головой: — После серьезных побоев может появиться жар. Со мной такое случалось. — Хм, — заметил я, потрогав свой лоб. — Ну, не волнуйся, не думаю, что это настолько серьезно, чтобы я не мог двигаться. Так куда я еду сегодня? — В постель. Девушка оттолкнула меня. Я не удержался на ногах и легко упал, приземлившись на кровать. — Пожалуйста, отдыхай, пока твой жар не пройдет. В таком состоянии ты мне не поможешь. — Как минимум, я могу вести машину… — Какую машину? Я вспомнил, что вчера мы лишились машины. — С такой температурой, в такой ливень, выход на улицу тебя просто добьет. Да и нормально воспользоваться общественным транспортом ты не сможешь. Сегодня лучше остаться здесь. — Ты не против? — Я не могу сказать, что мне это нравится. Но я не думаю, что у нас есть лучший выбор. Она была права. На данный момент лучшим вариантом был отдых. Я лег на бок и позволил энергии покинуть мое тело; Девушка подняла простыни, аккуратно сложенные у моих ног. — Прости, что заставил тебя беспокоиться. Но спасибо, Акадзуки, — обыденно сказал я. — Если хочешь, можешь извиняться, — начала она, повернувшись ко мне спиной. — Но, когда я покончу с четвертым человеком, настанет твой черед. Не забывай об этом. — Я знаю. — И, пожалуйста, не зови меня так. Я ненавижу эту фамилию. — Понял. — Мне казалось, она звучит приятно, но, выходит, Девушку злила ее фамилия? — Вот и хорошо. Я куплю чего-нибудь на завтрак. Тебе нужно что-нибудь еще? — Бинты и жаропонижающее. Но, думаю, тебе стоит подождать, пока дождь не стихнет, и только потом идти. — Нет повода ждать, что что-то кончится само собой. Ни дождь, ни что-то другое. С этими словами она покинула комнату. Не позже, чем через минуту, я услышал, что дверь открылась. Я подумал, что Девушка, должно быть, забыла что-то, но это даже была не она. В комнату зашла студентка, живущая в соседней квартире. — Ого! Выглядишь ты, конечно, ужасно. — Она заметила по моему лицу. На ней были вязаные вещи, выглядевшие теплыми, которые контрастировали с ее худыми ногами, торчавшими из-под коротких штанов; из-за этих вещей ее ноги казались худыми как никогда. — Хотя бы звони в звонок, — посоветовал я. — Меня попросила та девушка, — сообщила студентка с оттенком раздражения. — Мы встретились на лестнице и поздоровались, после чего она расплакалась и начала умолять: «У него жар, ему так больно!» — Врешь. — Ага, так и есть. Но то, что она попросила меня, — правда. Она зашла ко мне и спросила: «Можешь присмотреть за ним, пока я в магазине?» Я немного подумал. — Опять врешь, верно? — Не-а, все так и было. Я хочу сказать, я ведь не из тех, кто сам начинает разговор, так? Она наклонилась, чтобы поближе рассмотреть мое лицо; затем ее взгляд переместился на мою правую руку, торчавшую из-под одеяла, и у нее вырвалось «Ой». — Ну и ужас. У нее тоже были нехорошие повреждения, но твоя рана выглядит хуже, чем все они, вместе взятые. Только не говори, что у тебя такие повсюду? — На руке самая серьезная. Остальные — ерунда. — Хм. Даже если все так, эта рана действительно плохая. Подожди, я возьму у себя аптечку. Студентка торопливо вышла из комнаты, затем быстро подошла обратно; она срезала ножницами пропитавшиеся кровью бинты и осмотрела мизинец. — Ты мыл его? — Да. Очень аккуратно, в проточной воде. — И сразу спрошу, ты собираешься идти в больницу? — Не-а. — Я догадывалась. В ее обращении с раной был явно заметен опыт. — У тебя хорошо получается, — отметил я, глядя на перебинтованную рану. — Мой младший брат в детстве постоянно травмировался. Я читала книжки у себя в комнате, а он забегал ко мне и заявлял: «Сестренка, у меня рана», с гордостью показывая свою рану мне. Таким образом, приходилось заботилось о его ранах. Не припомню, чтобы у него были такие, как у тебя. Только ему не говори, а то он, наверное, будет ревновать. Проверив остальные мои повреждения, она покачала головой и сказал: — Ну, и что вообще случилось с вами двоими? — Мы вдвоем сильно упали с лестницы. — Хм-м-м? — студентка с подозрением прищурилась. — И, ударившись, ты как-то получил две раны на мизинце, словно тебя резали чем-то острым? — Именно. Студентка, не сказав ни слова, ударила меня по мизинцу и удовлетворенно улыбнулась, увидев, как я вздрогнул от неожиданной боли. — Вы планируете в ближайшее время снова падать с лестницы? — У меня нет уверенности в обратном. — Вы двое как-то связаны с теми двумя женщинами, которых зарезали за последние дни? Я бросил взгляд на ножницы для шитья, оставленные на столе, — это было чрезвычайно беспечно. Но, казалось, студентка не заметила неестественных движений моих глаз. Я мысленно похвалил ее за хорошую интуицию. — Опасные сейчас времена, да? Ну, мы будем осторожны. — Вы правда не связаны с этим? — К сожалению, нет. — Хм… Это скучно, — она надулась. — Я подумала, если бы вы были убийцами, зарезавшими двоих людей, возможно, вы и меня убили бы, пока занимаетесь этим. — Что ты имеешь в виду? — спросил я. — Ну, для начала, если бы я обнаружила, что ты убийца, я бы угрожала тебе; «Не важно, какие у тебя на это причины, я не могу закрыть глаза на то, что мой друг творит зло. Я сообщу полиции!» — так сказала бы я, отправившись в участок. Ты бы попытался остановить меня любой ценой, но моя решимость была бы непоколебимой, так что ты решил бы, что ты просто должен убить и меня; тогда ты бы зарезал меня так же, как и других женщин. Счастливый финал. Я заговорил, обвиняя: — Я не спрашивал, как это произошло бы. Почему ты хотела бы быть убита? — Это так же, как если бы ты спросил меня: «Почему ты хотела бы жить?» — Она пожала плечами. — Для меня ты был кем-то, кто, между нами говоря, не хотел бы жить. Но неужели я оказалась не права? Неужели твой взгляд в последнее время изменился из-за того, что эта девушка дала тебе что-то, ради чего стоит жить? Я молчал. Вскоре я услышал шум на пороге; Девушка вернулась. Войдя в комнату с сумками, она почувствовала напряжение, наполнившее комнату и замерла. Взгляд студентки перебегал с Девушки на меня и обратно, затем она подскочила к Девушке и взяла ее за руку. — Эй, я могу привести твою прическу в порядок, — сказала студентка, пробежавшись пальцами по волосам Девушки. — Не волнуйся, я не покусаю ее, — эту фразу она шепотом адресовала уже мне. — Я доверяю твоему парикмахерскому мастерству, но сначала лучше спросить ее, — посоветовал я соседке. — Ты подстрижешь меня? — Девушка спросила, опешив. — Да, в этом деле ты можешь положиться на меня. — Понятно, спасибо. Давай приступим прямо сейчас. Я не был уверен, что это хорошее решение, но решил оставить выбор за Девушкой. Мне казалось, что ее не очень волнует прическа, так что подобный исход меня несколько удивил. У меня вызывало некоторое беспокойство то, что студентка может сделать с Девушкой, и то, что она может при этом наговорить; с другой стороны, я был готов довериться парикмахерским навыкам соседки, и с нетерпением ждал Девушку с новой прической. В любом случае, всегда приятно видеть, как что-то становится красивее, чем был. Они исчезли в комнате студентки. Я убрал сумки с покупками в холодильник, поставил «Chaos and Creation in the Backyard» в CD-плеер, включил музыку потише и упал на кровать. Я больше не слышал звуков грозы, но мне казалось, что дождь усилился. Капли непрерывно барабанили по стеклу. Впервые за довольно долгое время я остался совсем один. Будучи болезненным ребенком, я часто проводил будние дни, глядя в потолок или окно, как сейчас. Дождливые дни, в которые я пропускал школу и в одиночестве спал целый день, заставляли меня чувствовать себя отрезанным от мира. Иногда я начинал волноваться, что мир за пределами моей квартиры остановился, и, не в силах выносить тишину, включал телевизор, радиоприемник, будильник, — всю технику, которая была дома. Сейчас я знал, что мир не настолько великодушен, чтобы остановиться, так что не стал включать технику, чтобы слышать хоть что-то. Вместо этого я сел писать письмо. _______________

Я уже почти успел забыть об этом, но все, что случилось за последние дни, началось с моей переписки с Кирико. Из-за того, что я, разорвав наши отношения, спустя столь долгое время намеревался восстановить их, сейчас я помогал Девушке убивать людей и лежал в кровати, избитый. Возможно, это не самый правильный способ описать произошедшее, но… Правда в том, что даже после того, как я разорвал наши отношения с Кирико, я продолжал писать письма. И, если вы спросите меня, кому они были адресованы, я отвечу — Кирико. Однако, я лишь писал по паре писем в год и, разумеется, никогда не опускал их в почтовый ящик. Когда я мог сообщить о чем-то радостном или о чем-то грустном, когда мне было невыносимо одиноко, когда все казалось мне бессмысленным. Чтобы мой разум обрел устойчивость, я писал письма, не собираясь отправлять их; я даже приклеивал марку на конверт, но все же убирал письмо в стол. Я понимал, насколько это странно, но не знал, как утешить себя по-другому. Итак, я решил вновь сделать это, впервые за долгое время. Я положил письменные принадлежности на стол и взял ручку. Я не думал о том, что я буду писать, но, начав писать о событиях последних дней, я понял, что не могу остановиться. Я писал о том, как сел пьяным за руль и сбил человека. О том, что сбитая мной девушка оказалась невредимой. О ее способности «откладывать» события. О том, как стал помогать ей мстить. О том, как она без колебаний била своих обидчиков ножницами. Как после убийств ее ноги отказывали, ее рвало, а сама она теряла сон. Как мы наслаждались игрой в боулинг и ужином на месте убийства нашей второй жертвы. О весьма болезненной контратаке третьей жертвы. И, конечно, о том, как мы, избитые и окровавленные, вернулись домой без проблем, благодаря Хэллоуину. «И, думаю, со мной ничего из этого не произошло бы, если бы не мое желание встретиться с тобой.» Завершив письмо на этом, я вышел на балкон покурить. Затем я вернулся в кровать, чтобы вздремнуть. Несмотря на грозу, день был мирным. Было в нем что-то светлое. Что бы я делал сейчас, если бы девушка не «отменила» аварию? Раньше я пытался избегать серьезных мыслей об этом, но сейчас, оставшись наедине с самим собой, я не мог не задуматься о самом насущном для себя вопросе. Если бы я сдался сразу после аварии, сейчас бы прошло четыре дня с момента моего ареста. Следователь с прокурором уже завершили бы свое расследование, и я либо готовился бы к допросу в суде, либо — после суда — уже смотрел бы в потолок тюремной камеры. Впрочем, это был оптимистичный вариант. Возможно, в мире после «отсрочки» я уже давно покончил с собой. Искренне разочаровавшись в жизни в тот момент, когда я сбил девушку, возможно, я нашел достаточно крепкое дерево неподалеку от места аварии и повесился на нем. Эту сцену было легко представить. Засунув свою шею в петлю, я провел несколько секунд, обдумывая прошлое, и эта пустота подтолкнула меня к краю. Ветка скрипела под весом моего тела. Многие люди считают, что самоубийство требует смелости. Но мне кажется, только те, кто не был близок к самоубийству, могут так думать. Будет ошибкой сказать что-то вроде «Если у тебя есть смелость покончить с собой, ты можешь направить ее на что-то другое». Самоубийство не требует мужества — лишь небольшого отчаяния и краткого смятения. Просто недолгое — секунда или две — замешательство может подтолкнуть к суициду. На самом деле, самоубийство совершают не люди, обладающие смелостью умереть, а люди, у которых нет мужества, чтобы жить. Тюремная камера или петля (или, возможно, уже крематорий). В любом случае, удручающие мысли. Так что то, что я мог лежать в постели и слушать свою любимую музыку, было настоящим чудом. Диск начал играть по второму кругу. Я насвистывал «Jenny Wren» вместе с Полом Маккартни. Дождь лил весь день. _______________

Около шести вечера я проснулся от голода. Это напомнило мне о том, что я целый день не ел. Я поднялся и направился в кухню, где открыл одной рукой банку куриного супа от «Campbell», купленную Девушкой, вылил суп в чашку, добавил воды и подогрел его. После этого вернулась Девушка. Длинные волосы, с которыми она у меня стойко ассоциировалась, были обрезаны, достигая лишь основания шеи. Челка, когда-то почти закрывавшая глаза, осталась достаточно длинной, чтобы не привлекать лишнее внимание к ране на лице, и приобрела освежающую легкость. Я был впечатлен парикмахерскими навыками студентки, отметив мысленно: «Хорошая работа». — Я все сделаю, иди в постель, — сказала Девушка, заметив, что я делаю, и толкнула меня в спальню. Я заметил, что синяки исчезли с ее лица. Я подумал, что, возможно, она «отменила» их, но мне все же казалось, что это не так; наверное, студентка просто скрыла их с помощью макияжа. — Она сказала тебе что-нибудь странное? — спросил я. — Нет, она была очень дружелюбна. Думаю, она хороший человек. Хоть в ее комнате и легкий беспорядок. Я подумывал объяснить, что это не «беспорядок» как таковой, но решил воздержаться от этого; в этом просто не было смысла. — Она хороша, правда? Однажды она меня стригла, и у нее вышло намного лучше, чем у плохого парикмахера. У нее всегда была неистребимая ненависть к походам в парикмахерскую или, возможно, ненависть к парикмахерам, так что она сама стрижет себя и, в конце концов, достигла в этом определенных успехов. — Пожалуйста, прекрати болтать. Такими темпами твой жар никогда не пройдет. Спустя несколько минут Девушка зашла в комнату с чашкой супа. — Спасибо, — сказал я, протянув руку, но она оттолкнула ее. — Открой рот, — строго велела она. — Тебе не нужно заходить так далеко… — Делай, что говорю. Твоя рука ведь ранена, разве не так? Не дав мне времени, чтобы объяснить, что повреждена только правая рука, а я левша, Девушка поднесла ложку с супом к моему рту. Я нехотя открыл рот, и она залила в него суп. Суп не был ни настолько горячим, чтобы обжечь мой рот, ни ужасным, чтобы меня вырвало; тот факт, что это был совершенно нормальный «успокаивающий» куриный суп с лапшой, заставил меня почувствовать неловкость. — Не слишком горячо? — спросила Девушка. — Чуть-чуть, — ответил я. Она зачерпнула суп ложкой и подула на него, после чего поднесла ложку к моему рту. Идеальная температура. Ложка покинула мой рот. Хлюп. Глоток. — Так, насчет следующей цели… — я начал говорить, но она прервала меня, засунув в рот ложку. Хлюп. Глоток. — Ешь молча, — сказала Девушка. Хлюп. Глоток. Мысль о том, что за мной ухаживал человек, которого я убил из-за собственной небрежности, была невыносима. — … Я правда не подхожу для такого, да? — спросила Девушка, когда с супом было покончено. — Нет, думаю, ты справилась здорово, — я ответил, слегка колеблясь, и Девушка наклонила голову. — Думаю, ты не так меня понял. Я говорила о мести. — О, да? Я думал, ты об уходе за мной. Девушка опустила голову еще ниже и уставилась на пустую чашку. — Если честно, мысль о следующей мести пугает меня. — Любого испугало бы убийство человека. Так не только с тобой, — я попытался подбодрить ее. — Кроме того, ты убила уже трех человек. Ты не можешь сказать, что «не подходишь» для этого, как думаешь? Девушка медленно покачала головой: — Именно те три убийства заставили меня почувствовать, что я достигла своего предела. — Хм, а ты робкая. Выходит, ты хочешь отказаться от мести, забыть свою ненависть и просто прожить оставшиеся дни в мире? Я сказал это, чтобы спровоцировать ее, но, вопреки моему замыслу, Девушка, казалось, поняла меня буквально. — … Если честно, это был бы разумный выбор, разве нет? В конце концов, — она тихо пробормотала. — Как ты и говорил, месть просто бессмысленна. _______________

Первое ноября. Прошло шесть дней с момента аварии, убившей Девушку; минула уже половина от предполагаемого срока действия «отсрочки» в десять дней. Девушка, несмотря на это, не двигалась все утро. Мой жар прошел, ливень перешел в моросящий дождик, но она сразу после завтрака вернулась в кровать и накрылась одеялом с головой. — Мне нехорошо, — сказала она. — Я отлежусь какое-то время. Девушка явно симулировала болезнь и даже не пыталась скрыть это, так что я спросил ее прямо: — Ты отказалась от мести? — … Не совсем. Я просто чувствую себя не лучшим образом. Пожалуйста, оставь меня в покое. — Понятно. Скажешь, если передумаешь. Я сел на диван и взял музыкальный журнал с пола, открыв его на странице с интервью с артистом, о котором я никогда не слышал. Я не мог перестать беспокоиться. В такой ситуации у меня не было причин просто расслабиться и читать. Прочитав пятистраничное интервью, я пролистал назад, чтобы начать читать его сначала; на этот раз я считал, как часто в тексте встречается слово «жалкий». Я насчитал двадцать один раз — на мой взгляд, очень много — и тоже почувствовал себя жалким из-за того, что вообще считал это. Неужели мне нечем было заняться, кроме этого? Девушка высунула голову из-под одеяла: — Эм, мог бы ты погулять где-нибудь? Я хочу остаться одна. — Хорошо. Как долго? — Хотя бы пять или шесть часов. — Позвони мне, если что. Снаружи есть общественный телефон, но я уверен, моя соседка с удовольствием одолжит тебе свой. — Поняла. У меня не было зонта, так что я натянул на голову капюшон своего пальто, надел свои незабываемые солнечные очки и вышел из квартиры. Дождь, похожий на туман, медленно пропитывал мое пальто. Люди, ехавшие по дорогам, вели машины осторожно, включив противотуманные фары. Не имея цели, я встал на автобусной остановке и сел в автобус, пришедший через двенадцать минут. Автобус был переполнен; из-за смешения запахов тел пассажиров в нем стоял затхлый запах. По пути автобус сильно трясло, и я, со своей слабостью в ногах, множество раз был близок к потере равновесия. На запотевших окнах детским почерком были написаны разные непристойности. В торговом квартале я вышел из автобуса, но особо не задумывался о том, что мне делать здесь пять часов — можно сказать, что я вообще не думал об этом. Я зашел в кафе и заказал кофе, чтобы обдумать, чем же заняться; однако мне в голову не пришло ни одной хорошей идеи. Чем бы я ни занимался, от этого не останется и следа, когда закончится «отсрочка». На самом деле я сейчас либо был в тюрьме, либо уже давно умер. Я мог творить добро или зло, мог швыряться деньгами, мог пренебречь своим здоровьем — в момент смерти Девушки все это будет аннулировано. У меня была полная свобода. Я могу делать все, что хочу, так что я спросил себя: «А чего я хочу?» Но у меня не было ответа. Не было дел, которыми я хотел бы заняться, не было мест, которые я хотел бы посетить. Мне ничего не хотелось. Чем я наслаждался в прошлом? Фильмы, музыка, книги… Возможно, все это было мне совсем чуть-чуть более интересно, чем обычному человеку, но ничто из этого не вселяло в меня страсть; я не мог сказать, что не могу жить без этих вещей. Наверное, я наслаждался этим, потому что в определенный момент эти вещи заполнили зияющую пустоту во мне. Я ценил эти развлечения за то, что они спасали меня от скуки и сонливости, словно принятие горького лекарства. Но все, что я в конце концов получил, — осознание необъятности и глубины пустоты во мне. Раньше я думал, когда люди говорят о «дыре» в них, они имеют в виду незаполненное пространство, которое должно быть заполнено. Но недавно мое восприятие этого изменилось. Это была бездонная яма, заставлявшая исчезнуть все, что бы ты в нее ни кинул. Бесконечное ничто, которое нельзя было назвать даже «нулем». Я пришел к выводу, что во мне было нечто такое. Сама мысль о том, чтобы заполнить эту пустоту, была бессмысленной. Мне не оставалось ничего, кроме того, чтобы обнести ее стеной и никогда к ней не притрагиваться. Когда я это понял, мои увлечения сменились с «заполняющих» на «возводящие стены». Я начал больше ценить занятия, направленные исключительно на красоту и удовольствие, чем то, что направлено на самопознание. Это не означало, что я мог по-настоящему наслаждаться исключительно красотой или удовольствием; просто такие хобби были предпочтительнее, чем столкновение с внутренней пустотой. Но сейчас, учитывая то, что я, возможно, уже несколько дней мертв, мне не хотелось, чтобы «стены» оставались на месте. Я словно ребенок, получивший новую игрушку, — разве я не должен получать более искреннее удовольствие от нее? Я рано пообедал и начал бродить по торговому кварталу в поисках чего-то, от чего мое сердце пустится в пляс. Я заметил группу студентов колледжа на другой стороне дороги. Мы были знакомы — они учились на одном факультете со мной. Быстро подсчитав, я обнаружил, что там было больше семидесяти процентов моей группы. Задумавшись о том, почему они все собрались, я пришел к выводу, что они, скорее всего, отмечают предзащиту дипломных работ. Это должно было быть примерно в это время года. Все они радостно смеялись; на лицах было заметно облегчение от завершения чего-то. Ни один из них не заметил меня; должно быть, они совсем забыли, как я вообще выгляжу. Пока я был в тупике, время, как и положено, шло вперед. Пока я жил одинаковыми днями, повседневный опыт сделал их взрослее. То, что меня едва задело столкновение с настолько явно вызывающим одиночество зрелищем, говорило о том, что у меня есть серьезные проблемы. Я всегда был таким. Если бы я просто мог чувствовать боль тогда же, когда нормальные люди чувствовали ее, моя жизнь, как минимум, стала бы немного насыщеннее. Я вспомнил, что в третьем классе старшей школы одна девушка вызвала у меня легкий интерес. Я мог бы описать ее как тихую девочку, которой нравилось фотографировать. У нее в кармане всегда была маленькая старомодная камера, которую она доставала, чтобы сделать снимок без какой-либо причины, понятной кому-то, кроме нее самой. У нее также был однообъективная зеркальная камера, но ей не нравилось пользоваться ей; она утверждала: «Мне не нравится, что она выглядит так, словно я угрожаю людям.» Время от времени она выбирала меня, чтобы сделать фото. Когда я спросил ее, почему именно я, произошел такой разговор: — Ты хорошо подошел бы для фильма с низкой цветностью. — Понятия не имею, что это значит, но не думаю, что ты меня похвалила. — Это и правда не комплимент, — она кивнула. — Но снимать тебя весело. Словно фотографировать равнодушного кота. Когда лето кончилось, пришло время конкурса, и она вытащила меня в город. В большинстве своем места, которые мы посетили, были холодными и заброшенными — парки, заросшие травой, большие опустошенные места вырубки леса, станции, на которых не было и десяти поездов за день, заброшенные парковки с рядами старых автобусов. Я должен был сидеть там, а она раз за разом щелкала затвором. Сначала мне казалось неловким то, что мой образ будет в каком-то смысле увековечен, но, когда я понял, что она рассматривает меня исключительно с художественной точки зрения, эта неловкость прошла. Тем не менее, когда я видел, с какой заботой она делает фотографии, на которых запечатлен я, мое сердце, как минимум, было по-своему тронуто. Когда у нее получалось хорошее фото, она показывала мне его с детской улыбкой, которой я никогда не видел у нее в школе. Мысль о том, что я, возможно, был единственным, кто видел эту улыбку, вызывала во мне гордость. В одну ясную осеннюю субботу я услышал, что ее фотографии попали в призовые места на конкурсе, и пошел посмотреть на фотографии. Увидев в галерее эти фотографии, на которых был я, я подумал, что должен угостить ее в следующий раз. По дороге домой я совершенно случайно заметил ее в магазине. С ней был парень — студент колледжа, красиво одетый, с крашеными каштановыми волосами. Девушка попыталась сплести с ним руки, на что он ответил закатыванием глаз, но все же пошел ей навстречу. Я никогда не видел у нее такого лица. Я в изумлении подумал: «Так она может выглядеть и так.» Увидев, как они, прячась, целуются, я вышел из магазина. После завершения конкурса она не разговаривала со мной. Меня не особо волновало наше общение вне фотосъемок, и я тоже не чувствовал желания разговаривать с ней. Так завершились наши незначительные отношения. И тогда я тоже не чувствовал настоящей боли. Я думал, возможно, я просто не осознавал эту боль, и она позже отзовется во мне, но этого не произошло. Я не просто быстро смирился с этим. Удивительно, но, когда я увидел её с тем парнем, я не испытал ревности или зависти. Я просто подумал: «Лучше мне не беспокоить их.» С самого начала у меня не должно было быть идеи о том, что она будет «моей». Люди могут сказать, что это всего лишь обыкновенный пример «зеленого винограда» * . Ты не можешь получить что-то, так что просто делаешь вид, что ты никогда этого не хотел. Если бы это было правдой, насколько сильным было мое самовнушение? Если мою грудь обжигало кипящее желание, готовое вырваться в любой момент, — я просто не заметил этого. Но я настолько тщательно искал внутри себя, пытаясь найти хоть что-то подобное, и не нашел ни следа. Лишь затхлое серое пространство. В конце концов, я был человеком, неспособным желать чего-либо. Я потерял эту способность так давно, что даже не помнил, была ли она у меня вообще. Или, возможно, я просто с самого начала не обладал ей. И, с легкостью избавившись от единственного исключения, от отношений с Кирико, сейчас я не мог найти себе применения. Что мне следовало делать с… этим ? Я зашел в проулок и спустился по неожиданно узкой лестнице. Внизу я обнаружил игровой зал, в котором мы с Синдо все время болтались. Как можно было подумать, увидев обшарпанную вывеску, в этом месте было полно аркадных автоматов, причем все они, возможно, были старше меня, так что было сложно назвать это место «молодежным». Разменный автомат, облепленный жвачкой, пепельницы, покрытые сажей, плакаты, выцветшие от солнца, аркадные автоматы с обшарпанными стенками, мутными экранами и дешевыми звуками. Этот набор предметов, давно изживших свою ценность, но отчаянно цепляющихся за жизнь, породил у меня ассоциацию с гигантской больничной палатой. Ну, впрочем, это было даже больше похоже на морг. «Причина, по которой я пришел в такое скучное место, — говорил мне Синдо. — В том, что здесь я не чувствую, что меня здесь что-то манит.» Я привязался к этому игровому залу по той же причине. Меня здесь не было уже несколько месяцев. Я стоял перед автоматическими дверями, но они не открывались. Рядом на стене было объявление. «Игровой зал будет закрыт тридцатого сентября. Спасибо за многолетнюю поддержку (Примечание: время закрытия — 21:00).» Я сел на ступеньки и зажег сигарету. Вокруг были рассыпаны сотни окурков — видимо, кто-то высыпал здесь содержимое всех пепельниц игрового центра. Окурки сигарет, скуренных до фильтра, разбухшие под дождем, были похожи на пустые гильзы. Теперь у меня действительно не осталось мест, в которые я мог бы пойти. Я покинул торговый квартал и попал в какой-то парк. Приметив скамейку без спинки, я смахнул с нее опавшие листья и лег на бок, не заботясь о том, как это выглядит. Небо было затянуто тучами. На земле медленно кружился красный кленовый лист; я схватил его левой рукой. Опустив этот лист себе на грудь, я закрыл глаза и сосредоточился на звуках парка. Холодный ветер, листья, падающие на горы уже опавших листьев, щебет птиц, перчатки, ловящие мяч для софтбола. Сильный порыв ветра осыпал меня множеством красных и желтых листьев. Я подумал, что не хочу двигаться с места. Я просто позволю себе остаться погребенным под этими листьями. Вот такая у меня жизнь . Не стремясь ни к чему, моя душа потухла, ни разу не загоревшись; моя жизнь просто стремительно гнила. Но я по-прежнему не мог бы назвать это трагедией. _______________

Разобравшись с покупками, я вернулся в квартиру немного раньше, чем Девушка просила. Я около часа ходил с футляром, весившим более двадцати килограммов, на спине и серьезно вспотел к возвращению домой. Я занес футляр в комнату, и Девушка, взглянув на него, сняла наушники, подключенные к CD-плееру, и спросила: — Что это? — Это цифровое пианино, — ответил я, вытирая пот. — я подумал, что тебе будет скучно просто сидеть в квартире без дела. — Я не буду играть на нем. Я уже забыла про игру на пианино. — Хм, то есть, получается, я сделал бесполезную покупку? — я нахмурился. — Ты ела что-нибудь с тех пор, как я ушел? — Нет. — Тебе нужно поесть, а я сейчас кое-что исправлю. Я пошел на кухню и разогрел тот же суп из банки, которым Девушка кормила меня вчера. Она сидела на кровати, глядя в окно; увидев, что я держу перед ней ложку, она перевела взгляд на меня и, после короткой внутренней борьбы, робко открыла рот. Вчера казалось, что она не имеет ничего против такого, но, видимо, дело принимало другой оборот, когда ухаживали за ней. Когда я занес ложку ей в рот, она сомкнула свои тонкие, но мягкие губы. — Я не буду играть на пианино, — настаивала Девушка, сделав первый глоток. — В конце концов, я все еще больна. — Знаю. Ты не будешь на нем играть. — я поднес к ней вторую ложку. Но через час Девушка сидела перед пианино. Видимо, она не смогла вынести того, что я проверял его прямо у нее под носом. Я поставил его перед кроватью, и она мягко опустила свои пальцы на клавиши. Насладившись этим кратким моментом с закрытыми глазами, она размяла пальцы, сыграв некоторые из важнейших этюдов Анона; она играла так точно, что лучшей игры нельзя было и ожидать. Звуки пианино были достаточно громкими, чтобы их слышали по соседству, но это не было проблемой, поскольку, как я полагал, студентка смирилась бы с такой музыкой. Я не мог похвастаться абсолютным слухом, но все же мог сказать, что Девушка совершила несколько серьезных ошибок, играя левой рукой. Из-за того, что игра ее правой руки была превосходна, это ужасно выделялось. Ее левая рука, неподвижная в месте пореза, должно быть, ощущалась Девушкой как кожаная перчатка. Видимо, осознавая это, она периодически бросала на левую руку взгляды, полные омерзения. — Ужасно, не правда ли? — Девушка вздохнула. — До этой травмы игра на пианино была моим единственным спасением. А сейчас это звучит так. У меня такое чувство, словно я использую чужую руку. Сейчас мои выступления лишь могут заставить обоих — и меня, и слушателя — чувствовать себя неловко. Трижды ошибившись левой рукой, она прекратила играть. — А почему ты не пробуешь действительно воспользоваться чужой рукой? — спросил я. — Что ты имеешь в виду? Я сел рядом с ней и опустил левую руку на клавиши. Она с подозрением посмотрела на меня, но, сказав всем своим видом: «Ну хорошо», начала играть партию для правой руки. К счастью, это была известная композиция, которую даже я знал — «Прелюдия №15» Шопена. Я присоединился к игре на третьем такте. Хоть я и не играл на пианино уже десять лет, но клавиши цифрового пианино были легче, чем клавиши рояля, и мои пальцы двигались достаточно плавно. — Так ты умеешь играть на пианино, — заметила Девушка. — Моего умения хватает лишь на то, чтобы так казалось. Я просто некоторое время брал уроки, когда был ребенком. С нашими руками — моей раненой правой рукой и ее парализованной левой — мы смогли предоставить друг другу те руки, которых нам не хватало. Наша игра слилась воедино быстрее, чем я ожидал. На двадцать восьмом такте, когда тональность сменилась, Девушка наклонилась ко мне, чтобы взять низкие ноты. Это ощущение напомнило мне, как она два дня назад в поезде спала у меня на плече. Сейчас на мне не было пальто, так что я лучше чувствовал ее тепло. — Ты вроде бы болела? — спросил я. — Мне полегчало. В противоположность ее резкому тону, клавиши, которых она касалась, издавали мягкие звуки, тесно взаимодействуя с моими нотами. Три часа пролетели как одно мгновение, пока мы играли. Мы начали замечать усталость друг друга, так что, сыграв «Spicks and Specks», чтобы перевести дух, отключили пианино. — Было весело? — спросил я. — Это помогло мне спастись от скуки, — ответила Девушка. Мы вышли на прогулку и поужинали в местном ресторанчике. Вернувшись домой, я приготовил смесь бренди и молока, которую мы пили, слушая радио, после чего оба рано легли спать. В тот день Девушка не сказала ни слова о мести. Возможно, она отказалась от нее. Девушка говорила, что продолжит мстить, но я уверен, что в ней просто говорило упрямство. В глубине души она не могла действительно наслаждаться убийством людей. После ужасающего опыта убийства ее ждал страх, заставлявший ноги отказать, слабость, доводившая до рвоты, и бессонница, вызванная чувством вины. Сейчас она полностью осознала бессмысленность мести. Этот день, должно быть, стал необычайно мирным для нее. Она целый день лежала на кровати, накрывшись одеялом и слушая музыку в наушниках, с удовольствием играла на пианино, поела, выпила бренди и вернулась в постель. Думаю, такой день был большой редкостью в ее жизни. Я надеялся, что она примет такую жизнь. Она могла забыть о своей мести и наслаждаться таким незначительным, но явным счастьем, пока ее «отсрочка» не закончится. Делать покупки, играть на пианино, слушать музыку, выходить на улицу и веселиться, есть вкусную еду. В таком случае ее ноги не отказывали бы, ее не тошнило, а сама она не могла вновь оказаться избитой. Я также не служил бы сообщником в убийстве кого-нибудь еще, и смог бы избежать «подходящей судьбы», не став пятой жертвой. Был ли какой-нибудь способ убедить ее отказаться от мести? Думаю, пианино было хорошей идеей. Интересно, было ли что-нибудь еще, что она любила? Возможно, стоило поговорить об этом со студенткой? Пока я смотрел в потолок, размышляя об этом, бренди подействовало, и мои глаза закрылись. _______________

Даже во сне мой мозг продолжал работать. Я что-то упускал. Например, в последние дни у меня было чувство какой-то неправильности, которую я не мог однозначно определить. Это чувство достигло пика вчера, когда Девушка сказала: «В конце концов, как ты и говоришь, месть просто бессмысленна.» Я должен был стремиться услышать эти слова. Потеря Девушкой интереса к мести должна была стать радостным событием для меня. Должна была, да. В таком случае, почему я чувствовал настолько сильное разочарование? Довольно быстро я нашел ответ. Возможно, я не хотел, чтобы она оказалась такой робкой. Я не хотел, чтобы она так быстро отказалась от того, что делала до этого момента. Я не хотел, чтобы она с такой легкостью отбросила эту страсть, эту напряженность. В некотором смысле можно сказать, что я восхищался Девушкой, когда она поступала как воплощение ярости. Я услышал голос: — Так ли это? Так и есть. Я хотел постоянно чувствовать ту сильную страсть, исходившую от нее, потому что такая страсть была чем-то, что никогда не исходило от меня. — Неверно, — сказал голос. — Это всего лишь твое толкование произошедшего. Причина твоего разочарования проще. Не пытайся сбить себя с толку. Я услышал вздох, вызванный моим недоумением. — Хорошо, я дам тебе подсказку. Первую и последнюю. Если ты не поймешь после нее, дальнейшие разговоры будут пустой тратой времени. Я скажу это лишь один раз. — Действительно ли эта «страсть» исходит от нее? — Это все. Закрыв глаза, я вновь обдумал все это. Я чувствовал ностальгический аромат цветов. Я поблагодарил Синдо. Я понял, что было не так. _______________

Я проснулся среди ночи. Сердце яростно колотилось. К горлу что-то подкатило — это была не тошнота, а желание кричать. Мой разум был чист, словно я спал несколько десятилетий. Встав, я наступил на коробку от CD-диска; я услышал треск, но не обратил на него внимания. Я набрал в стакан воды из-под крана и выпил; после этого я включил свет в комнате и растолкал Девушку, укрытую с головой под одеялом. — Чего тебе надо в такое время? — Девушка посмотрела на часы и натянула одеяло обратно, чтобы укрыться от света. — Сейчас мы будем мстить твоей следующей цели, — объяснил я, сдернув одеяло. — У нас нет времени. Поднимайся и готовься. Она вновь скрылась под одеялом, удерживая его руками. — Это не подождет до утра? — Не подождет, — я продолжал настаивать. — Мы должны отправляться прямо сейчас. У меня есть такое чувство, что уже завтра ты больше не будешь мстительницей. Я не хочу этого. Девушка перевернулась на бок, повернувшись ко мне спиной. — Я не понимаю, с чего ты так воодушевился, — пробормотала она. — Разве для тебя не будет лучше, если я откажусь от мести? — Я тоже так думал. Но, размышляя об этом, пока сидел дома последние два дня, я изменил свою точку зрения. Или, возможно, я просто заметил, что я на самом деле чувствовал. Дело в том, что я хочу, чтобы ты была беспощадным мстителем. Я не хочу, чтобы ты делала «разумный» выбор. — Это звучит, как полная противоположность тому, что ты сказал ранее. Разве не ты говорил, что месть бессмысленна? — Это было так давно, я уже и позабыл. — Не говоря уже о том, — она зевнула, свернулась и вцепилась в одеяло еще крепче, — что после следующей жертвы моей целью станешь ты. Ты понимаешь это? — Понимаю. Что с этого? — Ты настолько отчаянно хочешь добиться моей благосклонности? — Нет, это не имеет отношения к «зарабатыванию очков». — Хорошо, выходит, ты просто сошел с ума, — пробормотала она. — Я буду спать. Ты тоже ложись, заодно постарайся придти в себя. Утром, когда ты успокоишься, мы спокойно обсудим это еще раз… А сейчас выключи свет. Я задумался. Как ей все объяснить так, чтобы она поняла меня? Я сел на диван, пытаясь найти правильные слова. — Знаешь, еще во время первого убийства я заметил кое-что, — я очень осторожно подбирал слова. — Когда ты убила свою сестру, твои ноги не слушались тебя, верно? Если честно, тогда я подумал: «Какая трусливая убийца»… Но странным было не твое поведение, а мое. Твоя реакция была нормальной, моя — нет. Как я мог остаться настолько спокойным, наблюдая, как человек умирает? Не обязательно было бы реагировать так остро, как ты; хотя бы бессонницы и тревоги было бы достаточно. Девушка промолчала, но казалось, что она очень внимательно меня слушает. — После второго убийства я вновь остался абсолютно равнодушен, не чувствуя ни отвращения, ни вины. Напротив, я заметил какое-то иное чувство, которое я никогда не испытывал раньше. Оно смогло заслонить собой обычное негативное впечатление от убийства. Думаю, к тому времени, когда ты совершила третье убийство, я уже понял, что это за чувство. Но мои глаза не были полностью открыты до этого момента. Девушка села, словно стряхнув оцепенение, и посмотрела на меня в замешательстве. — Э-э-эм-м, о чем ты вообще говоришь? О чем я говорил? Я говорил о любви. — Кажется, я тебя люблю. Этих слов было достаточно, чтобы мир замер. Казалось, весь воздух покинул комнату, оставив тишину вакуума. — Э-э-э? — наконец выдавила она после долгой тишины. — Я знаю, у меня нет права на это. И я понимаю, что во всем мире я меньше всех подхожу для этого чувства. Можно сказать, с моей стороны это дерзость. В конце концов, я — тот, кто отнял у тебя жизнь. Но я говорю, понимая это все: кажется, я тебя люблю . — Я не понимаю, — она опустила голову и начала мотать ей из стороны в сторону, — ты еще спишь? — Все наоборот. Я спал в течение двадцати двух лет. И лишь сейчас я проснулся. Знаю, я немного опоздал с этим. — Я совсем ничего не понимаю. Почему ты начал испытывать любовь ко мне? — Когда ты впервые убила человека на моих глазах, — начал я. — Когда твоя блузка покраснела от крови, а ты смотрела на труп, сжимая свои смертоносные ножницы, я посмотрел на тебя и подумал: «Она красивая»… Поначалу я даже не придал внимания этому чувству. Но сейчас я понимаю, что, возможно, это был один из наиболее ярких моментов в моей жизни. На самом деле, это мой первый опыт влюбленности. Я, казалось бы, уже давно потерявший веру и надежды на что-либо, подумал: «Я хочу вновь пережить этот момент». Настолько меня впечатлила твоя красота, когда ты вершила возмездие. — Пожалуйста , прекрати. — Девушка швырнула в меня подушку; я отбил ее, и она упала на пол. — Ты пытаешься таким образом произвести на меня хорошее впечатление? Меня не обманешь, — сказала она с яростью. — Мне это не нравится. Для меня такие методы — одни из худших. — Я не обманываю. Я знаю, что ты мне не поверишь. Думаю, я растерян даже больше, чем ты. — Я не хочу этого слышать. Девушка закрыла глаза и уши. Я схватил ее за руки и отнял их от ушей. Наши глаза встретились; через несколько мгновений она опустила взгляд. — Слушай, я повторю еще раз, — я вздохнул. — Ты прекрасна, когда мстишь. Так что, пожалуйста, не говори, что месть бессмысленна. Как минимум, для меня она имеет значение. В плане красоты она более значима, чем что-либо еще в этом мире. Я молюсь о том, чтобы ты смогла отомстить хотя бы еще одному человеку. Даже если я буду включен в число жертв. Она оттолкнула меня и с силой ударила в грудь. Я упал на пол. Глядя в потолок, я подумал: «Конечно, она отреагировала так». Кто мог принять такие слова, как «Я люблю тебя» от своего убийцы? На самом деле, я не собирался говорить так много. Я хотел остановиться на «Я симпатизировал твоей мести, я был прав в этом, и я не хочу, чтобы ты остановилась сейчас». Какого черта я сказал ей это? Кажется, я тебя люблю ? Я никогда по-настоящему не испытывал ничего подобного в жизни, и направил свои чувства на трусливую убийцу, которая младше меня на пять или шесть лет? Может, это было что-то вроде Стокгольмского синдрома? Мой вздох достиг протянутой ко мне руки Девушки. Я робко протянул свою руку навстречу; она решительно схватила меня за руку и подняла меня. Я вспомнил, что что-то такое уже было. Тогда лил ужасный дождь. Царило долгое молчание; Девушка продолжала держать меня за руку. На ее лице было написано: «Что я делаю?» Глядя на наши руки, она, казалось, погрузилась в мысли о значении своих подсознательных действий. Неожиданно ее пальцы разжались, и она отдернула руку. — Поторапливайся, — сказала она, — если мы все сделаем быстро, мы должны успеть на последний поезд. Я был потрясен; Девушка самодовольно посмотрела на меня. — Что-то не так? Я нравлюсь тебе, когда я красиво мщу , разве нет? — Да, все так, — ответил я после долгого молчания. — Мне сложно это понять, — сказала она с усмешкой. — То, что из всех людей мира меня любишь именно ты, не приносит мне счастья. — Мне все равно. Тебе не на кого положиться, кроме меня, так что я знаю, что буду сопровождать тебя — неважно, насколько сильно тебе это не по нраву. — Точно. Я очень недовольна. Она наступила мне на ногу. Она сделала это недостаточно сильно, чтобы причинить боль; также мы оба были босыми, и ощущение мягкого прикосновения было приятным. Это немного было похоже на то, как животные проявляют свою симпатию. На улице было холодно, так что мы вышли, надев зимние пальто. Под козырьком у входа стоял ржавый велосипед, вероятно, принадлежавший кому-то из арендаторов. Я одолжил его без разрешения, посадил Девушку на багажник, и, оседлав велосипед, поехал на станцию. Мои руки, державшие руль, быстро замерзли, глазам было больно из-за сухого ветра, а раны на мизинце заныли из-за холодного воздуха. После подъема на высокий холм нас ждал узкий спуск, ведущий на станцию. Визг тормозов разнесся по сонным жилым улицам. Девушка — возможно, чувствуя опасность из-за увеличившейся скорости — прижалась к моей спине. Если у нее не было других причин на это, я хотел бы, чтобы этот спуск продолжался бесконечно. ↑ Басня Эзопа

************************************

Данная глава взята из открытого источника. Файл был скачан с сайта: https://loghorizont.ru/

Если вам понравилась глава:

Оставьте комментарий: https://loghorizont.ru/Bol-Bol-Uxodi/

Отблагодаритьте нашу команду: https://loghorizont.ru/podderzhat-proekt/

Помочь проекту, кликнув на рекламу: https://loghorizont.ru/

************************************

8. Её месть

Чтобы перейти к делу, уточню, что в общей сложности наш с Девушкой список увеличился до семнадцати человек, включая первые три жертвы. Четвертой жертвой стал ее бывший классный руководитель. Убив этого мужчину лет шестидесяти, который боролся с раком желудка, Девушка заявила: «Давай зайдем так далеко, как только сможем.» После этого она добавила в список еще тринадцать человек, которые нанесли ей глубокую обиду, но не стали частью изначального плана. Если говорить о ее отношениях с жертвами, распределение было таким: семеро знакомых по средней школе, четверо — по старшей, двое учителей и четверо «других». Соотношение полов: одиннадцать женщин, шестеро мужчин. Убийства: восемь умерли мгновенно, четверо пытались сбежать, двое попытались отговорить Девушку, трое сопротивлялись. Так выглядел наш окончательный результат. Не все шло в точном соответствии с планом. На самом деле, мы провалились много, действительно много раз. За время нашей мести наши цели пять раз сбегали, нас четыре раза арестовывала полиция, и дважды нам наносили серьезные повреждения. Впрочем, Девушка «отменяла» все эти события. Нет, мы вовсе не собирались играть честно. Мы отказались от каких-либо обязательств и делали все так, как считали нужным. Возможно, все это выглядит так, словно я сухо озвучиваю числа. Но, если бы вы поговорили со мной сразу после завершения семнадцатого убийства, я описал бы все именно так. Я говорил бы о четвертом или пятом — все жертвы стали для меня лишь числами. Это не значит, что жертвы не произвели на меня никакого впечатления. Но все же для меня были важны не убитые люди; для меня было важно каждое действие Девушки при осуществлении ее плана. Чем более глубокой была ее ярость, чем больше крови было пролито, чем сильнее была ее нерешительность, тем ярче сверкала ее месть. Лишь эта красота не устаревала для меня — неважно, сколько раз я уже видел это. Когда мы убили одиннадцатую жертву, предполагаемый срок «отсрочки» нашей аварии — десять дней — уже прошел. И в пятнадцатый день, когда умерли все семнадцать жертв, эффект «отсрочки» каким-то образом все еще держался. Даже Девушка считала это странным. Я решил, что, пока она продолжала мстить, в ней жило сильное желание сохранить жизнь, продлявшее «отсрочку». После завершения семнадцатого убийства, в чаще красных кленовых деревьев, Девушка взяла меня за руки, и мы закружились среди падающих листьев, словно куклы в механических часах. Когда я видел ее невинную улыбку, я чувствовал, что наконец познал великолепие успеха. И, когда «отсрочка» подойдет к концу, эта улыбка будет потеряна навсегда. Для меня эта потеря была ужасна; словно мир лишится одного из своих цветов. Я сделал что-то, что не могло быть исправлено. К этому времени я, наконец, все же смог испытать эту боль в груди. Когда Девушка закончила выражать свое бесконечное удовольствие, она пришла в чувство и смущенно отпустила мои руки. — Понимаешь, ты просто единственный, с кем я могу поделиться своим счастьем… — сказала она. — Мне повезло, — ответил я. — Это была семнадцатая жертва, да? — Да. Остался только ты. Труп семнадцатой жертвы завалило сухими листьями. Высокая женщина с большим носом, дышавшая еще несколько минут назад, была одной из тех, кто присоединялся к сестре Девушки в издевательствах. Мы следили за ней, когда она шла домой с работы, и поговорили с ней, когда она осталась одна. Казалось, она не помнила той, кого когда-то мучила, но в тот момент, когда Девушка достала ножницы, она почувствовала опасность и побежала. Сначала это заставило меня подумать, что с ней могут возникнуть проблемы, но затем она выбрала в качестве пути бегства рощу — абсолютно идиотское решение. Мы с легкостью сосредоточились на убийстве этой женщины, не беспокоясь о том, что нас увидят. Единственной вещью, разочаровывающей меня, было то, что Девушка, быстро поднаторевшая в убийствах, научилась избегать душа из брызг крови или ощутимого сопротивления. Хоть быстрые и поразительно точные движения ножниц в ее руках по-прежнему были прекрасны, было немного грустно больше не видеть ее усталой и окровавленной. — Сомневаюсь, что у меня сохранится достаточно сильное желание для продолжения «отсрочки», когда я отомщу всем своим целям, — заметила Девушка. — По сути, твоя смерть будет означать и мою смерть тоже. — Когда ты это сделаешь? — Я бы не хотела затягивать с этим слишком долго… Я отомщу тебе завтра. Это положит конец всему. — Понятно. Я прищурился, когда солнце показалось сквозь деревья на западе. Вся роща окрасилась в оттенок красного, вызывающий мысли о конце света. И, несомненно, конец света для Девушки становился все ближе. _______________

Это был наш последний совместный ужин. Я предложил поужинать в шикарном ресторане, подходящем для праздничного дня, но она тут же отказалась. — Я ненавижу строгие заведения и ничего не знаю о манерах, — объяснила Девушка. — Я не хочу настолько сильно нервничать во время нашего последнего ужина, чтобы не чувствовать вкуса еды. Она была абсолютно права. Так что, в конце концов, мы заказали стейк и легкое вино в уже ставшем привычном семейном ресторанчике. Возможно, из-за зрелого выражения лица, Девушка, надев подходящую одежду, могла с легкостью сойти за студентку колледжа, так что официант ничего не сказал о том, что ее возраст не позволяет пить алкоголь. Ковыряясь в «Монблане», заказанном на десерт, она сообщила мне: — Знаешь, я никогда раньше не пробовала «Монблан». — Что скажешь? Она изобразила мрачную гримасу: — Я не хотела узнать в самом конце игры, что в мире было что-то настолько вкусное. — Я понимаю твои чувства. Я тоже не хотел бы узнать так поздно, как здорово ужинать с девушкой, которую любишь. Она мягко пнула меня по голени, словно упрекая. Но я, проведя с ней пятнадцать дней, знал, что она не была зла; она просто неловко пыталась найти контакт, выпив. — Ну, к твоему счастью, ты сможешь забыть все, как только моя «отсрочка» завершится. — Я не сказал, что хочу забыть. Я просто хотел бы узнать это раньше. — И это с тобой произошло из-за того, что ты водил пьяным. Идиот. — Твоя правда, — я кивнул. С недовольным видом Девушка поставила локти на стол и бездумно болтала бокалом с вином. — Радость от покупки одежды, радость от стрижки, радость от похода в развлекательный центр, радость от алкоголя, радость от целого дня игры на пианино — я никогда не хотела узнавать этого. — Правильно, злись на меня. Эти обиды — то, за что ты собираешься убить меня завтра. — Не беспокойся. Я осуществлю свою месть. — Она сделала глоток вина и медленно выпила его. — Можешь вести милые беседы, сколько хочешь, но ты — тот, кто оборвал мою жизнь. Ничто из того, что ты сделал для меня, не покроет этого. — Я не возражаю. Времена моего беспокойства уже давно остались позади. Сейчас я просто ждал того момента, когда она ударит меня своими ножницами. Было печально представлять, как меня зарежет девушка, которую я люблю; однако, если учесть, что я — независимо от причины — временно занимал все ее мысли, думать об этом было не так грустно. Причина, по которой я не был против смерти от руки Девушки, была не в том, что я рассматривал эту участь как искупление за ее убийство, и не в том, что я таким образом хотел принять ответственность за участие в множестве убийств. Я просто хотел, чтобы она успешно завершила свою месть, захватив как можно больше людей, и предложил себя в качестве последней цели. И, строго говоря, я не умру. Я умру лишь временно, пока не завершится срок ее «отсрочки». В основной временной лини — хоть это и не совсем верное определение, но из-за того, что оно широко используется в книгах и фильмах, я не могу описать это по-другому — Девушка уже была мертва, так что ни «кошка», ни ее «когти» просто не существовали, чтобы убить меня. Если другой я не покончил с собой, то я останусь в живых. Однако, тот я, что останется в живых, никогда не был знаком с Девушкой, пока она была жива. Я высокомерно считал, что это и будет моим наказанием за аварию, унесшую жизнь Девушки, и соучастие в семнадцати преднамеренных убийствах. — У меня есть только один вопрос… — Да? — она ответила, слегка наклонив голову. — Как думаешь, что бы случилось, если бы наша встреча произошла по-другому? — Кто знает. Бессмысленно рассуждать об этом. Но я не мог остановить свое воображение. Что, если бы я не сбил ее? Я вызвал в памяти события той ночи. Купив выпивку в супермаркете, выпив и выехав с парковки, я мог вылететь с дороги в канаву из-за пробуксовки колес на сырой дороге; после этого я бы не смог самостоятельно вернуть машину на дорогу. К тому же у меня не было с собой сотового, так что мне оставалось бы лишь ждать под дождем проезжавшего мимо дружелюбного человека, готового помочь. Тогда появилась бы Девушка. Почему старшеклассница брела в одиночестве в такой час и в таком месте? Хоть я и счел бы это странным, я бы заговорил с ней: — Эй, можешь одолжить свой сотовый? Как видишь, моя машина застряла. Она покачала бы головой: — У меня нет мобильного. — Ох, очень жаль… Скажи, ты не замерзла? — Да, замерзла. — Не хочешь погреться в машине? — Нет. Это очень подозрительное предложение. — Лично мне кажется, что ты сама очень подозрительно выглядишь, гуляя по пустой дороге глухой ночью, да еще и без зонта. Не волнуйся, я не собираюсь делать ничего странного. Подозрительные личности вроде нас должны держаться вместе, верно? Девушка, поколебавшись, молча села бы на пассажирское сиденье, и мы бы уснули. Нас рассвете мы бы проснулись. Нам бы сигналил грузовик. Он бы помог вытащить машину из канавы. Мы бы поблагодарили водителя. — Сейчас я должен отвезти тебя домой. Или лучше в школу? — Я не могу сейчас туда поехать. Из-за тебя. — Понятно. Наверное, я сделал что-то плохое. — Раз уж я только что бросила школу, просто отвези меня куда-нибудь, пожалуйста. — Прокатить, говоришь? — Пожалуйста, просто отвези меня куда-нибудь. Проездив по проселочным дорогам целый день, я бы расстался с Девушкой. Я бы усмехнулся: «Какой странный день.» Через несколько дней мы бы вновь встретились. Я бы остановил машину, а она молча залезла в нее вместо того, чтобы идти в школу. — Ну, на что мы потратим сегодняшний день? — Просто поехали куда-нибудь, господин похититель. — Похититель? — Ну, незнакомец. — Не-е, думаю, похититель звучит лучше. — Не правда ли? После этого мы бы встречались практически еженедельно. Найдя прекрасный способ отдохнуть, мы бы помогли друг другу восстановиться от наших болезней. Прошли бы года, Девушка бы окончила старшую школу, а я бы смог вновь интегрироваться в общество и найти подработку. Даже после этого мы бы каждым пятничным вечером ездили на машине. — Ты опоздал, господин похититель. — Извини, поехали. Какие-то нелепые идеальные отношения. Но, даже если бы мы встретились именно так, несмотря на мою близость к ней, я бы определенно не влюбился. Приняв ее месть, я почувствовал, что по-настоящему понял ее. Впрочем, это может быть предвзятым мнением. _______________

Той ночью я проснулся, почувствовав тяжесть внизу живота. Кто-то уселся на меня. Мои пять чувств, притупленные спросонья, возвращались ко мне по одному. Сначала ко мне вернулся слух. Я услышал, как дождь стучит по крыше. Затем — осязание: спиной и затылком я чувствовал твердую поверхность; я соскользнул с дивана и спал на полу. После этого моей шеи коснулось что-то острое. Мне даже не надо было думать, чтобы понять, что это были ножницы для шитья. Видимо, сказав «завтра», она имела в виду момент смены даты. Мои глаза постепенно приспособились к темноте. Девушка была одета не в то же, в чем она была вечером; она переоделась в свою форму. Как только я понял это, я осознал — да, это конец. Я почувствовал, что все возвращалось к норме. — Ты проснулся? — слабо спросила Девушка. — Ага, — ответил я. Я не закрыл глаза. Я хотел до самого конца смотреть, как она вершит месть. Из-за темноты я не мог разглядеть ее лица. Но ее дыхание и голос, которым она говорила со мной, дали мне понять, что она, скорее всего, не дрожит от восторга, а ее лицо не искажено яростью. — Я хочу спросить тебя кое о чем, — сказала Девушка. — Для окончательного подтверждения. _______________

Вся квартира содрогнулась из-за внезапного порыва ветра. Она задала первый вопрос. — Ты помогал мне эти пятнадцать дней, чтобы загладить вину за свои действия, так? — Более-менее верно, — ответил я. — Хоть, занимаясь этим, я лишь добавил преступлений. — Ты сказал, что влюбился в меня, вершащую месть. Это правда? — Да. Сомневаюсь, что могу убедить тебя в этом, но… — Мне не нужно ничего, кроме «да» или «нет», — прервала меня Девушка. — Ты хотел, чтобы я убила тебя, потому что, в соответствии с твоим представлением об искуплении, ты хочешь, чтобы я отомстила как можно большему количеству людей. Верно? — Верно. — Строго говоря, я не хотел умирать, но, если я мог выбирать лишь из двух мнений, то ответ был ближе к «да». — Понятно. — Казалось, она приняла мои ответы. Я ошибочно полагал, что эти вопросы, заданные Девушкой, служили для того, чтобы она убедилась в том, что я на самом деле стремился к тому исходу, к которому мы приблизились — это бы оправдывало убийство. Я думал, чем больше «да» было среди моих ответов, тем сильнее это подталкивало ее к тому, чтобы начать мстить. Допрос подошел к концу. Мое сердце колотилось как бешеное; это началось. Мой разум очистился, а чувства стремительно обострились. Я даже чувствовал — благодаря кончикам ножниц — легкое дрожание Девушки. Медленно, но верно эти колебания прошли. Я мог сказать, что она уже приняла решение. Хоть и на миллиметры, но острия лезвий ножниц поднялись. Это стимулировало мои болевые рецепторы, и их восприимчивость достигла максимума. Страх смерти и предвкушение красоты слились воедино, затопив мой мозг, заполнив его, словно наркотик, облекая меня в бессмысленный экстаз, заставляя меня хотеть кричать. Мое тело содрогалось от этих чувств. «Вот и все, пронзи это тело, — ликовал я, — положи всему этому конец своими ножницами. Нанеси последний удар этому ходячему мертвецу, заслужившему смерти за двадцать два года». К сожалению, я не мог разглядеть ее выражение лица из-за темноты. Будет ли оно радостным, когда кровь брызнет из моей шеи ей в лицо? Или печальным? Или опустошенным? Или, возможно, на нем будут полностью отсутствовать… — Безусловно, я могу понять твои мысли, — сказала Девушка. — Именно поэтому я не убью тебя. Я отказываюсь убивать тебя. Она убрала ножницы от моей шеи. Я не понимал, что происходило. — Эй, что это значит? У тебя только что действительно сдали нервы? — спросил я вызывающе. Но Девушка не обратила на это внимания и бросила ножницы на кровать. — Это нельзя будет с уверенностью назвать местью, если я убью кого-то, отчаянно желающего умереть, не так ли? — спросила она, все еще сидя на мне. — Я не осуществлю твоего единственного и сильнейшего желания… Это и будет моей местью. Услышав это, я понял, что она имела в виду под «окончательным подтверждением». Она не пыталась выяснить, насколько обоснованным будет мое убийство; она хотела понять, насколько мое убийство будет иметь смысл. — В таком случае, если твоя месть завершена, — размышлял я, — почему не завершилась твоя «отсрочка»? — Просто я сама еще это не осознала. Не беспокойся, я умру. В скором времени остатки моего желания жить догорят. Девушка мрачно поднялась, поправила рукава блузки и юбку и направилась в сторону входной двери. Я хотел вскочить и догнать ее, но мои ноги не смогли пошевельнуться. Я мог лишь лежать на полу и смотреть, как она уходит. Когда Девушка подошла к двери, она что-то вспомнила и остановилась. Она развернулась и пошла обратно. — Я должна отблагодарить тебя кое за что, — практически шепотом сказала она. — Несмотря на все мои раны, ты назвал меня «красивой». Не знаю, насколько серьезен ты был, но… в любом случае, я была счастлива. Она опустилась на колени рядом со мной и закрыла мои глаза рукой. Другой рукой она взяла меня за подбородок. Ее мягкие волосы коснулись моей шеи. Словно при искусственном дыхании, ее губы мягко прижались к моим. Понятия не имею, сколько длился это момент. Ее губы отстранились от моих; Девушка убрала руку с моих глаз и вышла из комнаты. Вместо прощания она сказала: «Прости.» _______________

Впервые за десять дней я, закрыв глаза, лежал на пустой кровати. Пошарив руками по кровати, я наткнулся на брошенные Девушкой ножницы. Я взял их и поднес к шее у подбородка, ровно дыша. Мне не нужно было искать другой способ. Я знал, куда и как нужно ударить, я знал, сколько времени пройдет до наступления смерти — я прекрасно знал все это после того, как Девушка показала это множество раз. Я коснулся лезвием своей пульсирующей артерии. Этот четкий ритм успокоил мой разум. Я вдруг вспомнил, что слышал, будто умирающий человек сохраняет слух до самого конца. Остальные чувства откажут, но слух останется до момента смерти. Если я ударю себя в артерию, мои чувства исчезнут, и я умру, не слыша ничего, кроме звука дождя. Я временно отложил ножницы и потянулся к CD-плееру. Я хотел хотя бы выбрать песню, которая будет сопровождать конец моей жизни. Я счел, что неприемлемо шумная песня лучше подойдет к моей смерти, чем грустная песня, которая выражала бы сожаление. Я включил The Libertines — Can’t stand me now на полную мощность, вернулся обратно на кровать и взял ножницы. Увы, я прослушал три песни, просто сидя. Я и сам не ожидал, что начну наслаждаться музыкой. Ну же, возьми себя в руки. Такими темпами ты прослушаешь весь альбом. И что дальше? Следующий альбом? Ладно, следующая песня. Когда она закончится, я покончу с этой смехотворной жизнью. Но, когда до конца четвертой песни оставалось несколько секунд, раздался стук в дверь. Игнорируя его, чтобы сосредоточиться на музыке, я услышал, как дверь с грохотом открылась. Я спрятал ножницы под подушку и включил свет. Студентка, вошедшая без разрешения, ударом отключила музыку. — Ты мешаешь соседям. — Просто разные вкусы, — пошутил я. — Ты взяла диск, чтобы поставить вместо моего? Студентка оглядела комнату и спросила: — Где та девушка? — Она ушла. Совсем недавно. — В дождь? — Ага. Я исчерпал ее благосклонность. — Хм, жаль. Она достала сигарету и прикурила ее, предложив и мне одну. Я взял сигарету и засунул ее в рот, студентка подожгла ее. Сигарета была на порядок крепче тех, что я обычно курил; Синдо курил практически такие же, поэтому, затянувшись, я чуть не задохнулся. Ее легкие, должно быть, совсем черные. — Где пепельница? — спросила студентка. — Пустая банка, — я указал на стол. Прикончив первую сигарету, она незамедлительно взялась за следующую. Должно быть, она пришла сюда, чтобы сказать что-то. Беспокойство из-за шума — лишь предлог. Кажется, она однажды говорила об этом. О том, что она была невероятно плоха, когда нужно было сказать то, что она действительно думает. Так что, наверное, она сейчас серьезно задумалась из-за того, что хотела сказать что-то важное. Выкурив три сигареты, она наконец заговорила. — Если бы я была твоим хорошим другом, я, скорее всего, сказала бы, что ты должен идти за ней прямо сейчас. Что-то в духе «иначе ты будешь жалеть об этом всю свою жизнь» или как-то так. Но, поскольку я очень умная и хитрая женщина, я этого не скажу. — Почему? — Хм-м-м. Действительно, почему? Без какой-либо связи с этим разговором она сказала, держа во рту сигарету: — Скоро зима… Знаешь, я родилась на юге. Даже если там идет снег, он очень редко остается до следующего дня. Так что я была просто поражена, когда встретила первую зиму здесь. Стоит снегу накопиться, и ты больше не увидишь землю до весны. И из-за того образа снега — чего-то чисто белого, легкого и пушистого — тяжесть сугробов, страх ходьбы по заледеневшим дорогам, снег, похожий на вулканическую породу из-за выхлопных газов, и прочее… это все меня немного разочаровало. Мне не хотелось спросить, о чем она вообще говорит. Это был всего лишь лучший способ для неловкой девушки выразить свои мысли. — Но даже так, когда ночью валит снег, а утром меня будит снегоуборочная техника, я открываю свое запотевшее окно, чтобы посмотреть на улицу. Каждый раз я вижу то, что действительно стоит видеть. Словно мир покрылся новым белоснежным слоем. С другой стороны, когда я прихожу домой ночью, дрожа, действительно здорово также иметь под рукой чашку теплого сладкого кофе. Она сделала паузу. — Вот и все, что я скажу. Если ты все еще хочешь пойти к этой потрошительнице, я не буду тебя останавливать. — Хорошо. Спасибо. — Серьезно, если брать для примера тебя и Синдо, почему все парни, с которыми я дружу, уходят так быстро? — Думаю, только люди, которые задумываются о смерти, могут понять твое очарование. — Это не делает меня счастливой, — она рассмеялась, противореча своим словам. — Эй, я всегда хотела спросить. Ты никогда даже не брал меня за руку из-за того, что у тебя не было интереса ко мне? Или из уважения к покойному Синдо? — Не уверен. На самом деле, я и сам не знаю, почему. Возможно, я с самого начала смирился с тем, что победа мне не светит. — Спасибо, такой ответ порадовал меня. Думаю, мне стало немного лучше. Она протянула свою левую руку. Возможно, из-за беспокойства о моей ране. — Можешь хотя бы на прощание пожать мне руку? — Конечно, с радостью, — я протянул ей свою левую руку. — Прощай, эм… — Саэгуса, — сказала она, схватив мою руку. — Сиори Саэгуса. Впервые как следует зовешь меня по имени, да, Мидзухо Югами? Мне нравятся такие отношения, они ни к чему не обязывают. — Спасибо за все, госпожа Саэгуса. Я тоже считал наши отношения весьма удобными. Она легко отпустила мою руку. Я тоже не хотел задерживаться и повернулся к ней спиной. Я застегнул пальто, зашнуровал ботинки покрепче и открыл дверь, захватив зонт. — Когда ты уйдешь, я останусь одна, — я услышал, как Саэугса сказала это за моей спиной. _______________

Обычной тактикой был бы обход мест, куда, на мой взгляд, могла бы уйти Девушка. Но у меня не было необходимости. Так получилось, что я знал, куда она направилась. Она оставила мне несколько подсказок. Я обдумывал их в том порядке, в котором они пришли ко мне в голову. Первую зацепку я обнаружил, когда покупал билеты на поезд. В моем кошельке было что-то не так, карты лежали в другом порядке. Мне даже не надо было думать о том, было ли это работой Девушки. Сначала я подумал, что она просто взяла у меня достаточно денег, чтобы потратить их в оставшееся время. Но, тщательно проверив, я понял, что не пропало ни иены, и все карточки тоже остались на месте. Рассмотрев несколько вероятных событий, остановился на том, что она искала что-то, чем я дорожу, и проверила мой кошелек, надеясь найти это там. Следующей зацепкой было это ее «прости», с которым она меня покинула. Извинение перед человеком, убившим ее. За что она просила прощения? Она подробно объяснила свое «спасибо» перед этим: «Несмотря на все мои раны, ты назвал меня «красивой». Не знаю, насколько серьезен ты был, но… в любом случае, я была счастлива.» Но «прости» она оставила без объяснений. Не могло быть такого, что она просто посчитала это недостойным пояснения. Я долго ломал голову, пытаясь понять это. Может быть, у нее была причина, чтобы не объяснять ничего, но, как минимум, она хотела открыть свои чувства перед тем, как уйти. Так что, видимо, ничего не кончилось на «прости». Третья подсказка — события четырехдневной давности. Пока Девушка принимала душ, я хотел продолжить свое «неотправленное письмо» для Кирико и открыл прикроватный шкаф, чтобы взять его, но недописанное письмо исчезло. Тогда я не придал этому особого внимания, но — в глубине души я не сомневался, что Девушка его прочитала — почему она не положила его на место? В моей комнате — настолько пустой, что было глупостью говорить, что я содержал ее в порядке — было просто невозможно что-нибудь потерять. К тому же с тех пор я больше не видел своих письменных принадлежностей, которыми писал то письмо. Если она не хотела поддразнить меня, спрятав письмо в коробку от компакт-диска или между книг, и не выбросила его в мусор, оставался лишь один вариант — письмо было у нее. Обдумав все это, я мысленно промотал все дни, прошедшие после нашей встречи. Пазл сложился. Мои воспоминания были искажены. Почему она ненавидела фамилию «Акадзуки»? Почему среди ее «одноклассников» были и старшеклассники, и студенты? И, как я и удивлялся в самом начале, почему она брела куда-то одна, без зонта, в том пустынном месте, в тот день, когда я ее сбил? Ну почему мне понадобилось столько времени, чтобы заметить что-то настолько простое? Осознанно или нет, Девушка собственноручно оставила часть подсказок. Она наверняка могла скрыть их, если бы хотела, но она оставила следы того, что копалась в моем кошельке. Уходя, она сказала «прости». Она оставила лишь ниточку, ведущую к истине. Если бы Саэгуса не постучалась в дверь, я бы погрузил ножницы в собственное горло, ничего не поняв. Я должен поблагодарить ее. На самом деле, она раз за разом помогала мне. Но я не жалел о том, как мы расстались. Несомненно, нашим отношениям идеально подходил такой печальный конец. Чтобы добраться до цели, не имея машины, я один раз воспользовался поездом и трижды — автобусами. По пути третий автобус попал в пробку — из-за дождя произошла авария, и я видел летевшие по встречной полосе пожарные и полицейские машины. Я сказал водителю, что мне нужно торопиться, оплатил проезд, выскочил из автобуса и пошел вдоль дороги, забитой машинами. У основания невысокого спуска простиралась вода — она поглотила несколько сотен метров земли; в наиболее глубоких местах вода скрывала мои колени. В такой ситуации длинные носки помочь уже ничем не могли, и в мои плотно зашнурованные ботинки проникла вода. Мокрая одежда лишала меня тепла собственного тела. Из-за холода и сырости мой мизинец опять начал болеть, а боковой ветер превратил мой зонт в слабое утешение. Вскоре ветер усилился, и, когда я сжал ручку зонта крепче, каркас зонта разлетелся на кусочки. Я выбросил зонт, ставший бесполезным, на обочину и пошел дальше сквозь дождь, ливший настолько сильно, что я едва мог держать глаза открытыми. Примерно через двадцать минут я все же покинул затопленную территорию. Экипажи скорой помощи окружили перевернутый грузовик среднего размера и сильно поврежденный универсал. Каждая вспышка «мигалок» освещала капли дождя и мокрую землю, окрашивая все в красный. Со стороны дорожной пробки доносились автомобильные гудки. Когда я свернул за угол, в меня чуть не врезался старшеклассник на велосипеде, сжимавший в одной руке зонт. Он заметил меня в последний момент и начал тормозить, но колеса заскользили, и парень упал вместе с велосипедом. Я спросил, в порядке ли он, но он проигнорировал меня, сел на велосипед и уехал. Проводив его взглядом, я вернулся к своему пути. Я точно знал, как долго нужно идти, чтобы дойти до Девушки. Потому что это был мой родной город. _______________

Выглядывающие из-за облаков лучи утреннего солнца наполняли затопленный из-за дождя парк отблесками света. Я видел лишь одинокую маленькую деревянную скамейку, словно плывущую по воде. На ней сидела Девушка. Естественно, она насквозь вымокла. На ней была нейлоновая куртка, которую я ей одолжил, и ее школьная форма. Сломанный зонтик лежал, опираясь на спинку скамейки. Я прошел по лужам, чтобы, подойдя к ней сзади, нарыть ее глаза ладонями. — Угадай, кто? — спросил я. — Не веди себя так, словно я ребенок. Она схватила меня за руки и потянула их, опустив к своему солнечному сплетению. Я упал вперед; вышло так, что я обнимал Девушку сзади. Через несколько секунд она отпустила мои руки, но мне понравилось такое положение, и я не сдвинулся с места. — Навевает воспоминания, — сказал я ей. — В день аварии я сидел на этой самой скамейке, вымокнув под дождем. Я пытался встретиться кое с кем… Нет, это не совсем верно. Я лишь эгоистично ждал, что Кирико придет. — О чем ты говоришь? Я знал, что она притворяется. Так что я просто продолжил говорить: — На шестом году младшей школы я был вынужден перевестись в другую школу из-за работы моего отца. В свой последний школьный день я уже собирался в одиночестве пойти домой, когда со мной заговорила девочка. Это была Кирико Хидзуми. Хоть мы практически не общались до этого, она предложила стать друзьями по переписке, словно мы вот-вот должны были разлучиться. Думаю, ей сгодился бы кто угодно для этого; ей просто был нужен кто-то, живущий достаточно далеко, чтобы имело смысл писать письма. А я просто счел ее просьбу одной из тех, в которых сложно отказать — поначалу я не очень проникся этой идеей… Но, когда мы продолжили переписываться, я осознал, что наши мысли были пугающе близки. Мы приходили к согласию практически в любом обсуждении. Она понимала чувства, которые, как я считал, было невозможно передать кому-либо, причем именно так, как они — на мой взгляд — должны были быть поняты. Через некоторое время переписка, начатая так неожиданно, стала для меня тем, ради чего я жил. Ее тело было холодным. Потому что она ждала меня, — неизвестно, сколько часов — сидя под дождем. Ее лицо было бледным, а дыхание дрожало. — Однажды, через пять лет после начала переписки, Кирико написала, что хочет встретиться и лично поговорить. Я обрадовался. Она хотела лучше узнать меня; она хотела, чтобы я лучше узнал ее. Это действительно наполнило меня радостью. — Но ты не пришел к ней, — сказала Девушка. — Не правда ли? — Именно. Я просто не мог придти к Кирико. Я не помню, когда именно, но, спустя некоторое время после поступления в среднюю школу, я начал лгать в своих письмах. И не просто один или два безобидных обмана. Тогда моя жизнь была жалкой, не говоря о ее скучности. Я не хотел писать о том, как все было, чтобы Кирико не разочаровалась во мне и не начала меня жалеть. Тогда я создал идеальную, счастливую и насыщенную жизнь. Мне казалось, если бы я этого не сделал, наша переписка быстро закончилась бы. Объяснив это, я задался вопросом — произошло бы такое в действительности? Стали бы в действительности мои письма об одинокой жизни в средней школе, где я не находил себе места, причиной прекращения переписки? Я уже никогда этого не узнаю. — Но все мои отчаянные усилия пошли крахом. Девушка, которой я доверял больше, чем кому-либо еще в целом мире, сказала, что хочет лично встретиться со мной, и даже в том случае, если я откликнусь на эту просьбу, вся та ложь, которую я писал, будет вскрыта. Я был уверен, что Кирико возненавидит меня, если она узнает, каким я был на самом деле, под покровом моей лжи. Она бы начала презирать меня в тот же момент, когда выяснилось, что все, что я ей писал все эти годы, — ложь. Таким образом, к сожалению, я отказался от встречи с Кирико. После этого я не ответил ни на одно ее письмо. Я просто не знал, о чем писать. Так завершились наши отношения… Конечно, было сложно бросить то, что продолжалось пять лет. Не в силах смириться с разрывом, я продолжал писать письма для самоуспокоения, не собираясь отправлять их. У меня постепенно скапливались письма, которые никто никогда не прочел бы. Я убрал руки с ее плеч и обошел скамейку, чтобы сесть с Девушкой. Она достала что-то из сумки и протянула мне: — Возвращаю. Это было то письмо, которое я писал Кирико. Значит, она его все-таки взяла. — Судя по тому, что я слышала сейчас, — задумчиво сказала она, — твой рассказ о том, что в день аварии ты целый день провел на этой лавочке, дожидаясь госпожи Кирико, звучит не очень логично. — Меня подтолкнула смерть моего друга. Мы были знакомы еще со времен старшей школы. Он был парнем, которому я полностью доверял, и как-то я рассказал ему, как раз за разом лгал своей подруге по переписке и прекратил отвечать на ее письма, когда вышло так, что я могу быть раскрыт. А примерно за месяц до своей смерти он сказал мне: «Ты должен увидеться с Кирико Хидзуми». Он был абсолютно уверен в том, что эта встреча будет для меня благом. И для него это было редкостью — вот так предложить мне сделать что-то. Да, Синдо всегда ненавидел давать людям советы или выслушивать чьи-то проблемы. Также он ненавидел выслушивать чужие советы и просить других людей, чтобы они выслушали его проблемы. Он ненавидел склонность людей благосклонно принимать все, что угодно, если это было сделано из благих побуждений, — даже если поступок был совершен неосмотрительно и безрассудно. Такие взгляды на жизнь требовали большой ответственности, так что, пока у него не было сомнений в том, что он может помочь решить какую-либо проблему, он считал, что не должен вмешиваться в чужие жизни — такова была точка зрения Синдо. Так что Синдо должен был быть очень серьезен, если дал мне настоящий совет, из тех, что действительно можно было назвать советами. — Так я решил отправить первое письмо за пять лет. Я написал, чтобы она приходила в парк у нашей начальной школы, если она может простить меня. Я закинул ногу на ногу, пустив рябь по луже; отражение синего неба у наших ног замерцало. Голые ветви деревьев и небо, безоблачное, словно отказавшееся от всех своих облаков, заставили меня почувствовать, что зима все ближе и ближе. — Я ждал здесь весь день, но Кирико не пришла в парк. Я не могу сказать, что у нее не было причин для этого: я проигнорировал все ее письма, которые она продолжала отправлять, несмотря на отсутствие ответа. Внезапно написав «Я хочу попросить прощения» сразу после того, как мой друг умер, я действительно испытывал удачу. Я знал, что, скорее всего, я ей уже не нужен, и это заставляло меня чувствовать себя жалким. Я решил утопить это чувство в алкоголе. Я купил виски в магазине по пути домой и поехал, выпив его. А потом я сбил тебя. Я вытащил из кармана сигарету и зажигалку. Бензиновая зажигалка без труда справилась с мокрой сигаретой, но вкус этой сигареты был ужасно горьким. — Что ж. Теперь я более-менее понимаю, что произошло, — сказала Девушка. — У меня все. Теперь твоя очередь. Она положила руки на свои колени и, задумавшись, уставилась на сиденье скамейки. — Скажи, Мидзухо, — она назвала меня по имени. — Ты знаешь, почему госпожа Кирико не пришла в парк в день аварии? — Ради этого вопроса я и пришел, — ответил я. — Я думаю, — осторожно начала она, — что госпожа Кирико отправилась в назначенное место. Но ей потребовалось достаточно много времени, чтобы решиться на это. На этот раз у нее была причина, чтобы не идти на встречу. Более того, она не могла посмотреть тебе в глаза. С другой стороны, узнав, что человек, которого она — после пяти лет молчания — считала забывшим о ней, все еще хотел увидеться, она, должно быть, была счастлива и растрогана до слез. Взвесив все «за» и «против», госпожа Кирико решила встретиться с господином Мидзухо. Казалось, она говорила настолько отстраненно, насколько могла — словно лишая свои слова возможности выдать эмоции. — Но она приняла решение слишком поздно. В назначенный день она покинула свой дом после семи часов вечера, все еще оставаясь в школьной форме. Вдобавок ко всему, шел ужасный дождь, и автобусы с поездами толком не ходили. Когда она наконец добралась до своей цели, было уже около полуночи. Естественно, в парке никого не было. Она села на скамейку, несмотря на ливень, и проклинала собственную глупость. Она наконец поняла, как сильно она надеялась на встречу с господином Мидзухо. Почему она всегда совершала такие ошибки? Почему она волновалась по пустякам и пренебрегала самым важным? Госпожа Кирико в ступоре поплелась назад, туда, откуда она приехала. И я знал, как никто другой, что случилось с Кирико после этого. Наша встреча произошла худшим способом, который только можно было представить. И даже больше — ни один из нас этого не понял. — Я не понял только одного, — размышлял я, — что ты имела в виду под «не могла посмотреть тебе в глаза»? — Здесь не лучшее место, чтобы объяснить это. Кирико положила ладони на колени и с трудом встала. Я сделал то же самое. — Давай для начала вернемся в квартиру. Примем теплый душ, переоденемся в сухое, поедим чего-нибудь вкусного, выспимся, и уже тогда пойдем в более подходящее место, чтобы выяснить истину. — Так и поступим. По пути домой мы с Кирико практически не говорили. Мы держались холодными руками; я шел медленно, чтобы идти с ней в одном темпе. У нас должно было быть множество тем для разговоров, но после настоящей встречи слова казались чем-то необязательным. Всепоглощающая тишина успокаивала, и никто не хотел разрушить ее лишними словами. Проспав вместе на кровати несколько часов, мы вышли на автобусную остановку и сели на ветхий автобус до «подходящего места», пришедший к началу заката. Это был парк развлечений, стоявший на вершине горы. Купив билеты и пройдя внутрь, встретив на входе куклу-кролика в жилетке, мы встретились с потускневшим фантастическим зрелищем. Позади киосков, касс, каруселей и цепочных каруселей я видел такие аттракционы как гигантское колесо обозрения, гигантские качели и американские горки. Меня окружал шум от аттракционов и громкие кричащие голоса; из огромных громкоговорителей по всему парку бесконечно играла веселая музыка в исполнении оркестра; периодически я слышал музыку старого фотоплеера. Несмотря на дождливый день, в парке было очень много людей. Парочек и семей было примерно пятьдесят на пятьдесят. Кирико смотрела на это с ностальгией, держа меня за руку. Впрочем, я тоже шел по парку аттракционов, в котором я, несомненно, раньше никогда не был, чувствуя что-то знакомое. Возможно, я все же бывал здесь. Она остановилась перед колесом обозрения. Купив билеты в автомате, мы сели в кабину. Когда мы посмотрели вниз, на парк, один из огней, светившихся в темноте, погас. Думаю, это был светильник, стоявший у фонтана. Это было лишь начало; хотя, несомненно, время закрытия парка еще не пришло, огни продолжали гаснуть один за другим. Парк исчезал. В то же время, я почувствовал, как что-то внутри меня, что я потерял, медленно возвращается. Я понял: магия исчезает. «Отсрочка» аварии подходит к концу, и в то же время смерть приближается к Кирико; все, что она «отменяла», приходило к нормальному состоянию. Почти все огни погасли. Еще недавно сиявший парк аттракционов превратился в черное море. Когда кабина достигла высшей точки, мои воспоминания вернулись.

************************************

Данная глава взята из открытого источника. Файл был скачан с сайта: https://loghorizont.ru/

Если вам понравилась глава:

Оставьте комментарий: https://loghorizont.ru/Bol-Bol-Uxodi/

Отблагодаритьте нашу команду: https://loghorizont.ru/podderzhat-proekt/

Помочь проекту, кликнув на рекламу: https://loghorizont.ru/

************************************

9. Да здравствует любовь

Моя сестра, под предлогом того, что я «игнорировала ее», — отвела взгляд, когда мы встретились в коридоре — схватила меня за волосы, притащила к моей комнате и швырнула меня внутрь. Борясь с болью в локте, вызванной сильным ударом об твердый пол, я подняла взгляд и увидела отморозков, которых привела моя сестра; они радостно кричали мне какие-то непристойности. В комнате пахло чем-то кислым, словно здесь была свалка, заваленная пивными бутылками и пустыми банками. Я попыталась сбежать, но, едва я развернулась, какой-то парень с мертвым взглядом и недостатком передних зубов пнул меня по голени, и я упала. Все захохотали. После этого начались привычные развлечения. Я была их игрушкой. Кто-то налил до краев стакан виски, и велел мне выпить его. Естественно, у меня не было права отказаться, и я нехотя потянулась к стакану. В это время женщина, вылившая на себя столько духов, что пахла, как растение, покрытое клопами, заявила, что время вышло, и подмигнула стоявшему рядом с ней мужчине. Он завел мне руки за спину и, удерживая их, силой открыл мой рот. Женщина залила мне в него виски из стакана. По прошлому опыту я знала, что меня ждет худшее наказание, если я буду упорно отказываться пить. Поэтому я сдалась и проглотила виски, лившееся мне в рот. Я отчаянно старалась не взвыть из-за жжения в горле и странного запаха, похожего на смесь лекарств, алкоголя и пшеницы. Толпа глумилась. Кое-как я смогла выпить целый стакан. В течение десяти секунд после этого я почувствовала сильную тошноту: внутри горело все — от горла до желудка; все вокруг помутнело и кружилось, словно кто-то схватил меня за голову и тряс ее. Я была на грани острого отравления алкоголем. Неподалеку раздался зловещий шум. «Что ж, пришло время для второго!» Женщина поставила передо мной второй стакан. У меня уже не было сил, чтобы убежать, да и руки, державшие меня, не вышло бы сбросить, как я ни старалась бы. В меня начали заливать стакан, и я зашлась в жутком кашле примерно после половины стакана. Мужчина, державший мои руки, сказал: «Омерзительно.» При этом он отпустил мои руки и оттолкнул меня. Потеряв чувство равновесия, я чувствовала себя так, словно взлетела к потолку и удерживалась под ним, но в действительности лишь растянулась на полу. В отчаянии пытаясь хоть как-то сбежать, я поползла к двери, но кто-то схватил меня за лодыжку и потянул обратно. Моя сестра присела рядом со мной и сказала: «Если ты продержишься час, и тебя не стошнит, то я отпущу тебя». Я хотела помотать головой, понимая, что у меня просто нет шансов, но она ударила меня в живот до того, как я отказалась. Она даже не собиралась дать мне шанс. Внезапно я обнаружила, что меня рвет; а толпа ликует. Низкая толстая женщина объявила, что я буду наказана за поражение в игре, и вытащила электрошок. Звук, похожий на взрыв петарды, заставил меня съежиться. Я знала о том, какую боль может причинить эта штука, намного лучше, чем сама хозяйка шокера. Она незамедлительно поднесла электрошок к моей шее, и из моего горла вырвался вопль, какой я и представить не могла. Посчитав это забавным, женщина использовала электрошок в других местах, пытаясь найти места с тонкой кожей. Снова. И снова. И снова. И снова. Словно пытаясь заполнить промежутки между вспышками боли, алкоголь вновь вернул мою тошноту. Когда меня вырвало во второй раз, толпа засвистела, а удар электрошоком был особенно продолжительным. И даже после этого я не чувствовала страданий. Таких вещей было недостаточно для «отмены». Обыденность — страшная вещь; я уже научилась переживать такие муки. Я очистила свои мысли, приготовившись к любой атаке, и заполнила свой разум музыкой. Пока они осыпали меня ругательствами, я сосредоточилась на точном воссоздании музыки в моем сознании, чтобы притупить остальные чувства. Я решила, что завтра отправлюсь в библиотеку и прихвачу там побольше дисков с музыкой. В маленькой серой библиотеке, что находилась поблизости уже более тридцати лет, было не очень много книг, но она была богата на музыкальные записи, и я почти каждый день слушала их коллекцию в уголке для прослушивания. Поначалу я любила интенсивную музыку, которая пыталась унести мою печаль, но вскоре я заметила, что лучше всего помогает справиться со страданиями не превосходный текст песни и не красивая мелодия; лучше всего помогала «чистая красота». После этого мои вкусы переключились на более спокойные композиции. Рано или поздно «смысл» и «уют» оставят тебя позади. «Красота» никогда не прижмется к тебе, но останется на своем месте. Даже если я не пойму чего-то сразу, она терпеливо будет ждать, пока я не приду. Боль уничтожает все позитивные эмоции, но ты не можешь утратить чувства красоты чего-то действительно красивого. На самом деле, боль лишь подчеркивает красоту, делает ее более явной. То, к чему нельзя отнести это утверждение, — лишь имитация истинной красоты. Просто веселая музыка, просто интересные книги, просто глубокие картины — на них нельзя было положиться в трудную минуту, так насколько важны они могли быть на самом деле? Как сказал Пит Таунсенд, «Рок-н-ролл не решит твоих проблем, но он позволит тебе наплевать на них». Действительно, мои проблемы не будут решены. В этом суть моего спасения. Я не верила ни одной мысли, в которой были предпосылки к решению моих проблем. Если ничего нельзя сделать, то ничего и не будет сделано. Забудь о таком «утешении», как гадкий утенок, ставший прекрасным лебедем. Я считала, что гадкий утенок должен обрести счастье, оставаясь гадким. Как долго это продолжалось? Возможно, счет шел на минуты; возможно, на часы. Так или иначе, когда я пришла в себя, моя сестра ушла вместе со своими друзьями. Я смогла пережить еще один день их издевательств. Я победила. Я поднялась и прошла в кухню, чтобы прополоскать горло, после чего пошла в туалет, где меня снова вырвало. Я встала перед раковиной, чтобы почистить зубы. Я выглядела ужасно. Мои глаза опухли и покраснели, лицо было бледным, а на рубашке были пятна виски, рвоты и крови. Я не понимала, откуда взялась кровь, и осмотрела сама себя на предмет ран, но ничего не нашла. Но, начав чистить зубы, я поняла: когда меня били электрошоком, моя щека оказалась повреждена. Зубная щетка окрасилась в красный. Было четыре часа утра. Я взяла из шкафчика в гостиной аспирин и лекарство для желудка, переоделась ко сну, и легла в кровать. Не имеет значения, как сильно я страдала, не было ничего, что могло бы изменить то, что завтра меня ждет очередной школьный день. Я должна позволить своему телу хотя бы немного отдохнуть. Я взяла плюшевого медведя из-под подушки и обняла его. Такой способ самоуспокоения серьезно озадачивал даже саму меня. Но я решила, что нет нужды с этим бороться. Хоть я уже долго стремилась к мягким объятьям, я знала, что нет ни одного человека, который мог бы дать их мне. _______________

Общественная старшая школа, дававшая ощущение изолированности из-за толстых деревьев вокруг нее, не была местом, которое я посещала с охотой. Я надеялась посещать местную частную школу, но моя мать настаивала на том, что женщинам не нужно превосходное образование, а мой отчим утверждал, что, в какую старшую школу я бы ни пошла, ничего не изменится, отказав мне в праве сдавать вступительные экзамены где-либо, кроме общественной школы в одной остановке от дома. Звонок на урок просто игнорировался, и болтовня продолжала звучать в кабинетах. Занятия не несли ничего полезного, и к полудню классы покидала примерно треть учащихся. За спортзалом валялись сотни окурков, и примерно раз в месяц кто-нибудь попадал в полицию или беременел и отчислялся из школы; такой была наша школа. Но я говорила себе, что должна быть благодарна просто за то, что я хотя бы хожу в старшую школу. У некоторых детей нет возможности получить даже нормальное среднее образование. Начались послеобеденные занятия. В классе было так шумно, что я не могла разобрать ничего из того, что говорил учитель, так что я просто начала читать учебник, когда что-то ударило меня сзади по плечу. Это был бумажный пакет, в котором было что-то еще. Немного кофе пролилось, и мои носки испачкались. Раздался хохот, но я даже не повернулась. Во время урока они не сделают ничего хуже этого. Если бросок бумажного пакета в меня — все, что они сделают, я могла проигнорировать это и продолжить учиться. Я неожиданно подняла глаза и встретилась взглядом с учительницей. Это была молодая женщина, двадцати пяти — тридцати лет. Она должна была видеть бумажный пакет, но она сделала вид, что ничего не заметила. Но я не винила ее за это. Я бы точно так же не сделала ничего для нее, если бы целью учеников стала она. Мы заботились только о себе. После школы я направилась прямиком в городскую библиотеку. Я хотела послушать музыку, да, но я также хотела быстро попасть в тихое место, где можно вздремнуть. Было неудобно использовать библиотеку как интернет-кафе, * но я не знала других мест, где я могла бы спокойно поспать. Дома отчим с сестрой могли в любой момент разбудить меня и избить; в школе, если я буду беспечно дремать за партой, из-под меня могут выдернуть стул или кто-нибудь додумается высыпать мне на голову мусор. Я не могла спать в тех местах, так что я спала в библиотеке. К счастью, люди, которые хотели навредить мне, к библиотеке даже не подходили. К тому же, здесь я могла читать книги и даже слушать музыку. Библиотеки — потрясающее изобретение. Ограничение сна существенно ослабляет человека. Простое сокращение времени моего сна в два раза серьезно снижало мою способность сопротивляться физической боли, оскорблениям и тревоге о будущем. Если я хоть раз дам слабину, мне потребуется много времени и сил, чтобы придти в норму. Нет, если я не буду осторожна, возможно, я никогда не приду в норму. Я должна быть сильной и стойкой. Поэтому нормальный сон очень важен для меня. В дни, когда у меня не получалось спать больше четырех часов дома, я спала в библиотеке. Я не могу сказать, что жесткий стул в учебной комнате был удобным для сна, но эта комната была единственным местом, к которому я могла относиться. В часы работы — с девяти утра до шести вечера. Послушав легкую музыку, я взяла «Правила виноделов» Джона Ирвинга и начала читать. Моя сонливость достигла пика, когда я прочитала лишь несколько страниц. Время пронеслось так быстро, словно кто-то украл его, и вот уже библиотекарь трясет мое плечо, чтобы сообщить, что библиотека уже закрывается. Вчерашний алкоголь уже окончательно выветрился, и боль успокоилась. Я наклонила голову, вернула книгу на стеллаж, и вышла из библиотеки. Когда я вышла, на улице уже окончательно стемнело. В октябре солнце садится очень рано. По пути домой ветер заставлял меня дрожать, а я думала о том же, о чем и всегда. Придет ли письмо сегодня? _______________

Прошло пять долгих лет с тех пор, как мы начали переписываться. За это время моя жизнь сильно изменилась. Мой отец умер от инсульта, и через несколько месяцев моя мать вышла за человека, ставшего моим отчимом. Моя фамилия сменилась с «Хидзуми» на «Акадзуки», и у меня появилась сестра на два года старше меня. В тот же момент, когда, весной первого года средней школы, я увидела мужчину, за которого мать собралась выйти замуж, я поняла, что моя жизнь будет полностью разрушена, и сказала себе: «Ты обречена». Каждая деталь, которую я замечала в нем, вызывала у меня плохое предчувствие. Хоть я и не могла точно выразить словами, чем было вызвано это предчувствие, сейчас, после семнадцати лет жизни, мне не нужно было говорить что-то вроде «Думаю, я бы назвала его плохим человеком» или «Думаю, я бы назвала его хорошим человеком» — с первого взгляда было видно, что он явно был плохим человеком. Так мне говорили подсознательно накопленные знания. Почему из всех людей мира моя мать выбрала этого разносчика заразы? Как я и предсказывала, мой отчим был просто образцом приносящего беды. У него было чувство неполноценности из-за его социального положения, и он уклонялся от возможности «сбить» кого-то другого, чтобы занять его место в обществе. К тому же он был трусом, так что он мог нацелиться лишь на тех, кто слабее него. Он бранил обслуживающий персонал за «едва предоставленное обслуживание», специально спрашивая их имена, чтобы оскорблять их; или, когда в него сзади въехала машина, он заставил целую семью кланяться и извиняться прямо на улице. Видимо, он искренне верил, что такие действия были «мужественными», а сам он оказывал тем людям услугу. Но ужаснее и беспокойнее всего было то, что моя мать по крайней мере казалась проникшейся его представлениями о «мужественности», порожденными его собственным чувством неполноценности. А сам он уже был настолько безнадежен, что ему ничем нельзя было помочь. Как и любой другой человек с подобным образом мышления, мой отчим верил, что применение насилия для защиты его положения главы семьи было неотъемлемым элементом «мужественности». Остальные элементы? Пиво, сигареты, азартные игры. Он чтил это как символы «мужественности». Возможно, он бы добавил в этот список «женщин», но, увы, никакая работа над его «мужественностью» не заставила бы ни одну женщину — исключая мою мать — приблизиться к нему. Видимо, понимая это, он периодически повторял, хоть его никто и не спрашивал, что-то вроде этого: «Любовь к моей единственной и неповторимой жене заставляет меня чувствовать, что у меня есть, ради чего жить. Так что, хоть у меня и было множество возможностей уйти к другим женщинам, меня это просто не интересует». И, разумеется, едва эти слова слетали с его губ, он бил мою мать. Я множество раз пыталась прервать насилие, но моя мать говорила мне: «Кирико, пожалуйста, молчи. Твое вмешательство лишь усложнит все». После этих слов я просто начала стоять рядом и смотреть. Как бы то ни было, это выбор моей матери. Я могу лишь наблюдать за происходящим. Однажды, когда мы с ней остались наедине, я спросила: «Ты не думала о разводе?» Но она на это говорила что-то вроде «Я не хочу беспокоить своих родителей» или «Я безнадежна без мужчины», и даже завершила свою речь так: «У всех есть свои недостатки». Наверное, это был полный набор того, что я бы не хотела услышать от нее. _______________

Постепенно мой отчим направил свое насилие и на меня, свою падчерицу, тоже. Что ж, это было естественным развитием событий. Он начал избивать меня по таким незначительным поводам, как слишком раннее возвращение из школы или слишком позднее возвращение домой. Его рукоприкладство постепенно становилось серьезнее, пока однажды он, напившись, не столкнул меня с лестницы. Все было не так серьезно, как могло быть, — обошлось без серьезного вреда здоровью — но это происшествие привело мою мать в ярость, и на следующий день она намекнула о том, что у нее появились мысли о разводе. Да, лишь намекнула. Зная о гневе своего мужа, она была осторожна и не произносила слова «развод». Она просто сказала: «Если ты продолжишь относиться к нам с Кирико в таком духе, я буду вынуждена принять меры». Но ей не было позволено продолжить. Мой отчим схватил стакан, стоявший рядом, и швырнул его в окно. В это время я была в своей комнате и читала справочник. Когда я услышала звон разбившегося окна, моя ручка замерла, и я нерешительно задумалась, должна ли я выйти и проверить, что случилось в гостиной. Буквально сразу же дверь резко распахнулась, и мой отчим ворвался в комнату. Я съежилась, и, думаю, мне нужно было закричать — закричать так громко, как я только могла. Возможно, кто-нибудь из соседей услышал бы крик и прибежал… Конечно же, я шучу. Моя мать прибежала за отчимом, рыдая: «Хватит, она не имеет к этому отношения». Но он ударил меня, несмотря ни на что. Я упала со стула и ударилась головой об стол. Я не подумала ничего, кроме «Здорово, он даже не даст мне спокойно учиться». Хотелось мне этого или нет, ежедневное домашнее насилие сделало меня привычной к подобному. Но, когда он нанес мне второй удар, третий, четвертый, пятый, леденящий страх поднялся из глубины моей души. Я впервые испытала что-то подобное. Меня посетила неожиданная мысль — что, если этот человек не знает, когда остановиться? Я немедленно заплакала; мое тело дрожало. Возможно, слезы лились из-за того, что я уже предсказала будущую трагедию. Моя мать не оставляла попыток схватить отчима за руку, но из-за огромной разницы в силе она быстро прекратила это. «Это твоя вина, — сказал он. — Я так поступаю не из-за того, что мне этого хочется. Но если ты собираешься выставлять меня на посмешище, я отыграюсь и на ней тоже. Это все — твоя вина…» Я понятия не имела, о чем он говорил, но кое-как поняла, почему он избил меня, а не мою мать, на которую он был зол. Это было эффективнее, чем бить непосредственно ее. Он бил меня около двух часов подряд. Как он и хотел, моя мать больше не заикалась о разводе. Словно ему это доставляло удовольствие, с тех пор, когда я его не слушалась, он бил мою мать; когда она не слушалась его, он бил меня. _______________

Единственным спасением была переписка с Мидзухо. Если в моей жизни и был момент, о котором я вспоминала с благодарностью, это был тот день, когда я убедила Мидзухо стать моим другом по переписке. Я ждала возможности для этого с того момента, когда, осенним днем шестого года обучения, наш классный руководитель сказал, что Мидзухо должен перевестись в другую школу. Но я боялась, мне было трудно сделать первый шаг; в конце концов, я так и не смогла заговорить о переписке до последнего школьного дня Мидзухо. Если бы тогда я не набралась смелости и не начала переписку с ним, то я, не имея причины жить, вероятно, умерла бы в тринадцать или четырнадцать лет. Я благодарила за это себя в прошлом. Если честно, «переписка», о которой я говорю, вероятно, отличается от того, что представило бы большинство людей. Я не писала в своих письмах печальных историй о том, как я жила в страхе перед отчимом, сводной сестрой и школой, чтобы не заставлять его жалеть меня. Я начинала писать о том, что было на самом деле, в течение нескольких месяцев после начала переписки, но затем — когда приехал отчим, а моя жизнь полностью изменилась — я начала лгать абсолютно обо всем. Я не могу сказать, что мне не хотелось пожаловаться и выплакаться, чтобы Мидзухо утешил меня. Я боялась, что моя смена темы заставит и его изменить письма. Если бы я в точности описывала свои страдания, Мидзухо начал бы волноваться обо мне, аккуратно выбирая безобидные темы и не рассказывая больше о хороших событиях из своей жизни. После этого наша переписка превратилась бы в письменную форму консультаций психолога. Я не хотела этого. Поэтому я создала вымышленную «Кирико Хидзуми». Мой отец умер, моя мать вышла за ужаснейшего человека в мире, в школе меня сопровождала ужасная травля, но в письмах я не давала ни малейшего намека на это. Все это происходило с Кирико Акадзуки, но не имело отношения к Кирико Хидзуми. Кирико Хидзуми была девочкой, жившей нормальной, полноценной жизнью; девочкой, способной осмыслять то счастье, которым она была благословлена. Я наслаждалась, на короткое время становясь ей, чтобы писать письма. Уже ко второму предложению я могла полностью вжиться в роль Кирико Хидзуми. Складывая множество мелких деталей, делающих мою ложь правдоподобной, я словно жила двумя жизнями одновременно. Иронично, но моя вымышленная жизнь вскоре вышла для меня на первый план. Например, если бы я написала по письму от лица Кирико Хидзуми и Кирико Акадзуки и попросила незнакомых людей угадать, какое из них описывает настоящую жизнь, я бы ожидала, что девять из десяти выберут письмо Кирико Хидзуми. До такой степени я слилась с вымыслом и отстранилась от реальности. Бесконечные дни насилия. Если бы произошло хотя бы незначительное изменение, я бы стала ближе к реальности. _______________

Я любила Мидзухо. Любила, хоть и чувствовала, что странно «любить» кого-то, кого не видела уже пять лет, просто потому что мы хорошо ладили. Как я вообще влюбилась в получателя моих писем, лицо которого я уже с трудом могла представить? Возможно, так вышло из-за того, что никто, кроме него, не мог стать объектом моей влюбленности, у меня просто не было другого выбора, кроме него; у меня не было серьезных оснований, чтобы отбросить эту версию. Кроме того, я могла влюбиться из-за того, что вне нашей переписки мы практически не общались, так что я знала его только с хорошей стороны. Как ни странно, я была уверена в своей влюбленности. Мидзухо был единственным человеком в мире, к которому я испытывала что-то подобное. У меня не было оснований для этого, но они и не были нужны мне. Я никогда не стремилась заставлять себя оправдывать или логически объяснять собственные чувства. Влюбленность не требует объяснений. Если кто-то считает, что подобные объяснения необходимы, то — на мой взгляд — для этого человека любовь — не цель, а лишь средство. Мысленно я, стремясь сохранить свой рассудок, создала воображаемого Мидзухо, основываясь на его письмах, почерке и канцелярских принадлежностях. В моем воображении он сильно вытянулся после окончания младшей школы, и сейчас он был примерно на голову выше меня. Подходящая разница в росте для объятий. Несмотря на то, что в письмах он был веселым и общительным, я представляла, что при личной встрече он будет слишком застенчив, чтобы хотя бы взглянуть мне в глаза, и не сможет подобрать слова при общении. Из-за этого он периодически будет говорить мне просто удивительные вещи без капли сомнения. Обычно у него было бы мрачноватое выражение лица, его речь в лучшем случае можно было назвать спокойной, а в худшем — безразличной, но, как и в двенадцать лет, у него на лице временами мелькала бы улыбка. Эта обезоруживающе милая улыбка заставала бы меня врасплох. Таким был Мидзухо, которого я представляла. Позже, когда мы встретились, я была потрясена тем, что многие из моих предсказаний попали в самую точку. _______________

Когда я вернулась домой, я не проверяла почтовый ящик, заглянув под фигуру совы, стоявшую у входной двери. Я договорилась с дружелюбным почтальоном, чтобы он клал туда все письма от Мидзухо Югами. Конечно, не всегда почту приносил один и тот же человек, так что иногда письма все же оказывались в почтовом ящике. Посмотрев под совой, я увидела, что письма не было. Вздохнув, я открыла входную дверь и сразу же пожалела об этом. Сперва я должна была проверить, что за ней. Мой отчим только положил свой портфель и начал снимать обувь. — Я вернулась, — кротко сказала я. Он быстро повернулся ко мне спиной, спрятав что-то в карман пиджака. Это действие странным образом приковало мое внимание. У меня появилось плохое предчувствие. — Привет, — ответил он. Я отметила, что его ответ определенно звучал неловко. Словно ответ виноватого в чем-то человека. Мое беспокойство усилилось. Я решительно спросила: — Эм, ты сейчас что-то спрятал? — Хм-м-м? Его голос моментально помрачнел. Он принял агрессивную позу и вдохнул, словно готовясь кричать. Но это дало мне понять, что он определенно чувствует вину за что-то. И, несомненно, это имело отношение к тому, что он спрятал в карман. У такого наглого человека просто не могло быть других причин, чтобы скрывать обычное письмо. — Это кое-что, адресованное мне, — агрессивно заявил он. — Тебе бы следовало следить за своим языком. Понимая, что не услышу ничего, кроме отговорок, если спрошу косвенно, я задала вопрос в лоб: — В таком случае, мог бы ты показать это мне? Всего на секунду. На его лице мгновенно отобразилась паника. Но не менее быстро его выражение лица сменилось на ярость. В этом было одно из его убеждений — он считал, в таких ситуациях побеждает тот, кто первым получит преимущество и наорет на своего соперника. Это действительно было эффективно, когда соперник был слабее и не имел оснований для конфликта. — Что ты о себе возомнила? — прорычал он, приближаясь ко мне. Я почувствовала запах жира. Он схватил меня за воротник и легко ударил меня по щеке. Однако, в этот момент я заметила, что из его кармана слегка выглядывал конверт. По серой бумаге высокого качества и почерку, которым был написан адрес, я узнала письмо Мидзухо. Отчим заметил, куда я смотрю, отпустил мой воротник и оттолкнул меня. — Не испытывай судьбу, — сказал он, поднимаясь по лестнице. Я хотела отправиться за ним, но ноги не слушались меня. Мое тело знало, что противостоять ему бессмысленно. Я рухнула на пол. Отчим был одним из тех, кого я хотела бы оставить в неведении насчет моей переписки. Сейчас он заперся в кабинете, чтобы прочитать письмо, которое Мидзухо отправил мне. Узнав об очередной моей слабости, он усмехнется. Он всегда вел себя так. Не уверена, что моего отчима можно было назвать «подглядывающим», но он хотел знать все секреты всех членов семьи. Казалось, он слишком сильно — для поборника мужественности — наслаждался всем, что касалось сплетен. Он требовал от моей матери отчетов обо всех звонках. Он лично вскрывал все письма, приходившие к нам. Он всегда пользовался возможностью, чтобы порыться в чужом телефоне — хотя меня эта беда миновала, потому что у меня не было сотового. И я не раз и не два видела, как он пробирался в мою комнату, чтобы порыться в моих вещах. А теперь это. Я должна была смириться с тем, что он прочитает письмо. В нем наверняка не было ничего постыдного. Не считая того, что я непрерывно лгала, наша переписка была абсолютно нормальной. Было не о чем беспокоиться из-за того, что письмо будет прочитано. Чего я боялась намного больше, так это того, что мой отчим, чтобы скрыть тот факт, что он читал письмо, предназначенное мне, уничтожит улики где-нибудь на железнодорожной станции или выбросит их в урну у супермаркета. Хоть я всего лишь представила это, мой пульс участился. Эти письма были моим сокровищем. Моей верой. Моей жизнью. Потерять письмо для меня больнее, чем гореть заживо. На следующий день, когда отчим ушел на работу, я, забыв про стыд и гордость, рылась в мусорных урнах вокруг дома. После этого, взяв фонарик, я обыскала урны, стоявшие по пути к его работе. В туалете супермаркета, находящегося неподалеку от его фирмы, я нашла скомканный серый конверт. Но важнейшее — содержимое конверта — так и не было найдено. Если бы это был единичный случай, то я смогла бы смириться с потерей. Я бы просто написала, что положила письмо в сумку, чтобы прочитать в другом месте, и потеряла его по дороге. Но я была уверена, что после этого случая отчим будет внимательнее относиться к почтовому ящику и его окрестностям. Когда он найдет письмо, адресованное Кирико Хидзуми, он радостно уберет его в карман, втайне прочитает его, упиваясь своим превосходством, после чего скомкает его и выбросит где-нибудь по пути на работу. Я осознала, что дальнейшая переписка может быть осложнена. _______________

Почему я не могла «отменить» то, что отчим нашел письмо? Несомненно, это связано с виной, которую я чувствовала, продолжая обманывать Мидзухо. Такие отношения ненормальны, их необходимо прекратить, и, возможно, этот случай — хорошая возможность для этого. Даже если я думала об этом лишь долю секунды, мое желание потеряло свою чистоту и силу, и «отменить» произошедшее стало намного сложнее. _______________

Ощущение того, что беда не приходит одна, может быть иллюзией вроде «дождь всегда начинается, когда я мою машину». Но в тот же день, когда я погрузилась в глубины отчаяния из-за невозможности найти потерянное письмо, произошло что-то еще хуже. Когда я зашла в класс во время обеда, несколько девочек схватили меня за шею и оттащили за спортзал. Я не очень удивилась, потому что, насколько я заметила, они уже следили за мной некоторое время. Это было примерно так же, как видеть, что в облачный день начался дождь. Ненависть, которую одноклассники испытывали ко мне, не была чрезмерно сильной или, наоборот, слабой. Их ненависть была умеренной. Я была достаточно сильна, чтобы сопротивляться, но не настолько, чтобы полностью защитить себя. Я не была и настолько слабой, чтобы полностью сдаться, но достаточно слабой, чтобы не пытаться улучшить ситуацию. Не важно, в чем — в спорте, в настольных играх, в издевательствах — приятнее всего победа над кем-нибудь, кто «силен, но слаб». Когда я осознала это, хоть я и не могла стать сильнее или слабее, само ощущение того, что я поняла причину, значительно уменьшило мое беспокойство. Должно быть, из-за этого люди, живущие жалкой жизнью, более ориентированы на самопознание. После того, как все шестеро девочек избили меня, они швырнули меня на землю. Мой рот насильно открыли, и в него вылили грязную воду из ведра. Не знаю, откуда они взяли эту воду, но, казалось, она такая же грязная, как вода, использованная для уборки в конце дня. Кажется, люди действительно наслаждаются, заставляя меня пить странные жидкости. Я пыталась задержать дыхание, отказываясь глотать воду, но кто-то схватил меня за горло и сжал его, заставив меня проглотить значительный объем воды. Смесь вкусов моющего средства и грязи наполнила мой рот и хлынула через горло в желудок. Я не смогла сдержаться, и меня вырвало. Черт возьми, в последнее время меня постоянно тошнит. — Убери за собой, — сказала одноклассница удовлетворенно, и они ушли. Я пошла к умывальникам, где меня опять вырвало, после чего я почистила свои вещи и отмылась. Моя форма насквозь промокла; с меня капала вода, и это привлекало взгляды прохожих. Я прошла по коридору к своему шкафчику, стоявшему перед кабинетом. Но, открыв шкафчик, я не нашла в нем своей футболки. Внезапно я заметила неподалеку раковину с открытым краном. Разумеется, в этой раковине плавала моя футболка. Они приложили такие серьезные усилия. Что заставило их зайти так далеко? Я пошла в медпункт, взяла там сменную одежду и положила свои мокрые вещи в сушилку. Все начало расплываться у меня перед глазами, и, казалось, что-то внутри меня чуть не сломалось, но я, хоть и с трудом, смогла сдержаться. Несколько глубоких вдохов и выдохов помогли мне освежиться. Говорят, страдания выставляют людей на посмешище, но я из-за непрерывных издевательств чувствовала лишь пустоту. Так что, возможно, нельзя было сказать, что я страдаю; это можно было назвать истощением. День за днем меня понемногу разрушали. _______________

После школы я зашла в библиотеку, села на жесткий стул, и написала письмо Мидзухо. У меня ушло двадцать минут лишь на то, чтобы написать такое письмо: «Я хочу поговорить с тобой лично. Есть вещи, о которых я просто не могу говорить в своих письмах. Я хочу, чтобы мы посмотрели друг другу в глаза и выслушали друг друга». Общение посредством писем осложнилось. Сотового телефона у меня не было. Пользоваться домашним телефоном, перед всей семьей, также было затруднительно, а денег, чтобы говорить по общественному телефону достаточно долго, у меня не было. Но я по-прежнему хотела продолжать общение с ним. Из всего этого следовало, что нам необходимо встретиться лично. У меня не было другого выбора. Я решила, что встречусь с Мидзухо. Это было рискованно. Мидзухо очень быстро заметил бы отличия настоящей Кирико Акадзуки от вымышленной Кирико Хидзуми. Возможно, я бы смогла обмануть его, если бы речь шла лишь о паре часов, проведенных вместе, но, если бы наши отношения продолжились за пределами наших писем, я не смогла бы скрывать правду вечно. Встретившись с Мидзухо, я буду должна открыть ему правду. Но как он отреагирует на это? Он был добрым, так что, даже узнав, что я обманывала его на протяжении пяти лет, он не подаст вида, что он зол. Но, несомненно, он будет разочарован. Я ничего не могла с этим поделать, но я боялась такого исхода. Или, возможно, я была слишком оптимистично настроена. То, что я ко всему отношусь равнодушно, не значит, что можно ожидать такого поведения от всех остальных. В конце концов, казалось, во мне было что-то необычное, что заставляло людей — всех без исключения — ненавидеть меня. Это я тоже должна была учесть. Возможно, — в худшем случае — Мидзухо будет презирать меня из-за моей лжи и исчезнет из моей жизни. Нет, в первую очередь стоит подумать о том, что он не примет мое предложение. Может быть, он был дружелюбен в переписке со мной, но не был настолько заинтересован во мне, чтобы встретиться лично. Возможно, он и вовсе считает меня назойливой девчонкой. Я могла «отменить» эти события. Потому что после того дня, когда я, восьмилетняя, нашла тело сбитого серого кота, которого я обожала, я стала волшебницей. Я получила способность делать подобные события никогда не происходившими, хоть и на определенное время. Впрочем, даже если Мидзухо проявит неприязнь ко мне, а я «отменю» это, я сохраню воспоминания о том, как он отверг меня. Зная это, смогу ли я продолжать нашу переписку, не меняя своего отношения? Что я сделаю, когда потеряю последнюю надежду? Все просто. Я, как обычно, отступаю в воображаемый мир. Что-то, что легко представить: поезд. Время не имеет значения, но пусть будет вечер. Я на железнодорожном переезде. На небольшом железнодорожном переезде, вокруг — ни души. Динь-динь-динь. Сигнал начинает звучать. Я жду подходящего момента, ныряю под шлагбаум, и ложусь на рельсы. Моя шея, как и мои лодыжки, лежит прямо на рельсах. Немного посмотрев на звезды, я медленно закрываю глаза. Я чувствую вибрацию рельсов. Яркий свет фар проникает сквозь мои веки. Раздается скрежет тормозов, но уже слишком поздно. Моя голова мгновенно отлетает. Я все это вообразила. Как же хорош этот мир. Так много простых и надежных способов, чтобы свести счеты с жизнью. Именно из-за этого я могла жить так. Если ты больше не можешь выносить эту игру, ты можешь просто отключить ее. У тебя есть право на это. До тех пор, пока я действительно не стану неспособна выносить это, я буду крепко держать контроллер, чтобы раскрыть все подробности этой больной игры. Кстати, за семнадцать лет игры я уяснила одну вещь: бесполезно надеяться на хоть какое-то подобие «замысла создателя». Просидев до закрытия, я опустила письмо в круглый почтовый ящик, стоявший у входа, и оставила библиотеку позади. Когда я шла по жилым улицам, наполненным теплым светом, казалось, что все семьи живут в гармонии. Но я осознавала, что на самом деле этого не может быть, и все они сталкивались со своими ужасными проблемами. Впрочем, как минимум, я не слышала криков и ругани из их домов. _______________

После недельного ожидания, во время которого я чувствовала себя девочкой из «Please Mr. Postman», * я так и не дождалась ответа от Мидзухо. Я начала сходить с ума, не в силах прекратить представлять плохие варианты событий. Что, если ответ задерживался из-за того, что он думал, как бы отказать мне? Или он просто был занят в школе и кружках? Или письмо все же пришло, но мой отчим украл его? Расстроился ли он из-за того, что я не коснулась ничего из того, о чем он написал в своем последнем письме? Что, если с ним что-то случилось? Я исчерпала его терпение своей назойливостью? Неужели он больше никогда мне не ответит? Может быть, он уже давно видел насквозь мою ложь? Стоя в тускло освещенной библиотечной уборной, я уставилась в зеркало на себя. У меня были жуткие мешки под замутненными глазами. Думаю, никто не жаждал бы встретиться с такой жуткой девушкой. Прошло десять дней. Я начала задумываться о возможности воплощения в жизнь моей фантазии о железнодорожном переезде. Возвращаясь из библиотеки, я увидела знакомого почтальона, отходившего от моего дома, и кинулась бежать. Сердце бешено колотилось, когда я искала письмо под статуей совы. Но мое отчаяние лишь усилилось. На всякий случай я проверила и почтовый ящик, но, разумеется, письма не нашла. В отчаянии я еще раз проверила под совой. Ничего. Я неподвижно стояла. Моя ненависть ко всему стала невыносимой. Когда я решила разбить сову, чтобы хотя бы оторваться на чем-то, из-за спины послышался голос. Я развернулась и поздоровалась с почтальоном; он вернулся специально ради меня. Невысокий мужчина лет сорока вежливо вернулся, чтобы поздороваться. В его руке был конверт из серой бумаги высокого качества. Он шепнул мне: — Я совсем недавно был здесь и уже собирался положить письмо под сову, как обычно, но твой отец как раз пришел домой. Ты бы не хотела, чтобы он видел письмо, правда? Я была слишком благодарна, чтобы вымолвить хоть слово. Спасибо, спасибо. Я раз за разом низко кланялась перед ним. Его лицо, сморщенное от солнца, исказилось в сожалеющей улыбке. Должно быть, он был отдаленно знаком с моими обстоятельствами. Его глаза говорили: «Прости, я ничего не могу сделать для тебя». Я ответила тем же: «Вам не нужно беспокоиться об этом. И вообще, разве такое не встречается повсеместно?» Поскольку я не хотела, чтобы кто-нибудь прервал меня, я отправилась в зал ожидания местного автовокзала, где открыла конверт. Мои руки дрожали. На всякий случай я еще раз проверила получателя и отправителя. Кирико Хидзуми. Мидзухо Югами. Никаких сомнений. Если, конечно, это не было иллюзией, вызванной моим желанием, это письмо было написано Мидзухо для меня. Я вынула письмо из конверта и начала вчитываться в текст письма. Через несколько секунд я откинулась на спинку скамейки и подняла взгляд на звезды. Я сложила письмо, положила его обратно в конверт, и прижала к сердцу. Уголки губ непроизвольно поднялись, на моем лице показалась улыбка. Даже дыхание, казалось, было теплее, чем обычно. Я прошептала: «Мидзухо». В тот момент в звуках его имени была вся моя жизнь. _______________

В моем классе случилось происшествие — у одного ученика из кошелька были украдены деньги. Поскольку в тот момент меня не было в классе, я стала главным подозреваемым. Два учителя допрашивали меня в учительской о том, что я делала в то время. Я ответила, что была в медкабинете, где сушила свои вещи после того, как мои одноклассницы испачкали их, и медсестра должна была знать об этом, так что, они могли бы для начала убедиться в этом. До встречи с Мидзухо оставалось менее получаса, я была взволнована и говорила резко. Учителя сомневались в моих словах. Они знали, как со мной обращались ученики, и начали расспрашивать о том, не мстила ли я им. По их мнению, моя история про медкабинет была очевидной попыткой создать алиби. — Мы не будем обращаться в полицию, так что признавайся сейчас же, — вмешался учитель математики. Они собирались задержать меня надолго. Когда до назначенного времени осталось десять минут, я выскользнула из учительской без предупреждения. «Стой!» — закричали учителя. Кто-то схватил меня за руку, но я вырвалась и побежала. «Думаешь, ты сможешь сбежать?» — доносились крики из-за моей спины, но я не обращала на них внимания. Разумеется, поступая так, я лишь усилила их уверенность в том, что я виновата. Но разве меня это волновало? Мне не было никакого дела до них. Как я ни торопилась, назначенное время встречи — пять вечера — уже прошло. Но, может быть, Мидзухо подождет меня, если я задержусь лишь на час, например. Я бежала, не обращая внимания на взгляды людей. По моему лбу бежал пот. Большой палец упирался в дешевую туфлю, лишаясь кожи. Сердце разрывалось от недостатка кислорода. Поле зрения сузилось. Но я продолжала бежать. Мидзухо указал на маленькую железнодорожную станцию, прямо посередине линии, соединяющей наши дома, как на место встречи. К счастью, станция была в пешей доступности от школы. Если я потороплюсь, буду на месте в течение получаса. Но беды еще только начинались. Едва я повернула за угол, как передо мной вылетел велосипед. Мы оба — велосипедист и я — попытались уйти в одну сторону, чтобы избежать столкновения, и врезались друг в друга лоб в лоб. Я ударилась спиной об асфальт; из-за удара у меня перехватило дыхание. Сжав зубы, я села на корточки, чтобы переждать приступ боли. Старшеклассник, ехавший на велосипеде, подбежал и начал неистово извиняться. Я сделала вид, что ничего страшного не произошло, поднялась, сказала: «Прости, я тороплюсь», оттолкнула его, и собралась продолжить свой путь. Внезапно в лодыжке вспыхнула боль, и я споткнулась. Я дерзко обратилась к школьнику, продолжавшему извиняться передо мной: — Эм, не волнуйся о столкновении. Можешь за это подбросить меня до железнодорожной станции? Он с радостью согласился. Я села на багажник его велосипеда, и парень, одетый в трикотажный блейзер, повез меня на станцию. В конце концов, кажется, так я доберусь до места встречи быстрее, чем пешком. Удача еще не отвернулась от меня. Добравшись до кольца у станции, я сказала: «Сойдет», слезла с велосипеда, и поторопилась в здание, пока моя нога еще держалась. На стоящих в кустах часах было без десяти семь. По станции разносился сигнал отправляющегося поезда. Стоявший поезд начал движение. У меня было плохое предчувствие. _______________

Я в одиночестве стояла в свете мигающих флуоресцентных ламп. После того, как секундная стрелка часов завершила третий круг, я села на одно из немногочисленных — здесь их было только шесть — сиденье. Из-за бегущего пота я быстро замерзла; в голове пульсировала боль. Я достала из сумки книжку, положила на колени и открыла ее. Машинально читая текст, я упускала смысл прочитанного, но продолжала переворачивать страницы. Я не думала, что, если я буду вот так ждать, то Мидзухо прибежит ко мне, выбиваясь из сил. Мне просто нужно было время, чтобы принять тот факт, что я упустила наш единственный шанс на встречу. — Не успела на поезд? Я обернулась и увидела парня, который привез меня на станцию. Я не хотела тратить время на пояснения и кивнула. Он опустил голову: — Мне очень жаль. Это моя вина. Я сделала то же самое: — Нет, у меня с самого начала не было ни единого шанса, чтобы успеть. На самом деле, с твоей помощью я оказалась здесь намного быстрее, чем ожидала. Спасибо тебе огромное. Парень был примерно на голову выше меня; от него веяло чем-то меланхолическим. Он купил в торговом автомате теплый чай с молоком и предложил его мне. Я поблагодарила его, приняла напиток и начала медленно пить, заодно согревая руки. Успокоившись, я смогла справиться и с болью в лодыжке; впрочем, если сравнить с другими ранами, нанесенными со злым умыслом, боль с самого начала была ничтожной. Парень сел через два сиденья от меня, и я вновь осмотрела его. Зациклившись на встрече, я не заметила этого раньше, но его форма казалась знакомой. Впрочем, я не могла вспомнить, где я видела ее. Трикотажный блейзер и серый галстук. Это отличалось от многочисленных школьных форм, которые я видела, возвращаясь домой со школы; также ни у одной из школ, в которые я хотела поступить, не было такой формы. Я поспешно обыскала каждый уголок своей памяти. Вот оно. Около двух лет назад что-то заставило меня использовать библиотечный компьютер для поиска информации об одной школе. Школьники, изображенные на главной странице сайта, носили ту же форму, что и этот мальчик. Когда я вспомнила, что заставило меня искать информацию о той школе, в моей голове немедленно родилось предположение. Но я тут же отбросила его. Что-то настолько хорошее просто не может произойти на самом деле . Я почувствовала себя жалкой из-за того, что — пусть и мимолетно — увлеклась такой смехотворной идеей. Заметив, что я смотрю на него, парень моргнул, говоря всем своим видом: «В чем дело?» Я быстро отвела взгляд от него. Он еще недолго смотрел на меня с любопытством. Скромность его взгляда заставила меня нервничать еще сильнее. Я смотрела на приходящие поезда; я смотрела на уходящие поезда. Неожиданно мы остались на станции наедине. — Ты кого-нибудь ждешь? — спросил парень. — Нет, ничего такого. Я просто… Моя речь оборвалась. Он ждал, когда я продолжу. Но, осознав, что после «Я просто» было «чувствую себя комфортно рядом с тобой, так что не хочу уходить», я должна была замолчать. Что я собиралась сказать парню, которого я едва встретила? Я была слишком самонадеянна в отношении человека, который просто был мил со мной. Проводив взглядом очередной поезд, я заговорила: — Эм… Я благодарна за твое беспокойство, но ты не должен сопровождать меня постоянно. Я не потеряла способность двигаться из-за повреждений или чего-то такого. Я просто остаюсь здесь, потому что я этого хочу. — Наши мысли похожи. Я тоже здесь просто из-за того, что хочу быть здесь. — Действительно? — Сегодня произошло нечто печальное, — вздохнул он. — Несомненно, я врезался в тебя вечером из-за того, что полностью переключился на это. Знаю, это не повод, чтобы жаловаться тебе, но, когда я уйду отсюда и останусь один, я снова встречусь со своей печалью лицом к лицу. Я не хочу этого, поэтому и не двигаюсь с места. Он потянулся и закрыл глаза. Атмосфера разрядилась, и я почувствовала, что на меня наваливается сонливость — пока не осознала, что человек, сидящий рядом со мной, был мальчиком, которого я обожала. Как ни странно, моя «слишком гладкая теория» практически полностью совпала с реальностью. Мидзухо прождал меня полчаса, и, не дождавшись, решил отправиться прямо в мою школу; по дороге туда он врезался в меня. Если бы мы не столкнулись, попытавшись уйти от столкновения в одном и том же направлении, мы бы просто разминулись. Я была благодарна судьбе, что все произошло именно так. _______________

— Мне нужно кое в чем признаться, — сказал Мидзухо. По своей глупости я неправильно поняла его и решила, что он имеет в виду признание в любви; это привело меня в замешательство. Посвятив так много времени мыслям о том, как прекрасно было бы, если бы он испытывал те же чувства, что и я, я просто не могла подумать по-другому. Но что же мне делать? Я была в смятении. Хоть я и была счастлива, что Мидзухо отвечает мне взаимностью, я просто не могла принять его чувств. Потому что девушка, которую он любил, была отдельной от «Кирико Акадзуки», стоявшей перед ним, личностью. На самом деле, я должна была сказать ему немедленно: «Я — не та девушка, которую ты любишь; скорее, ты влюблен в Кирико Хидзуми, воображаемую личность, которую я создала». Но слова застряли в моем горле. Стоило мне представить, как — если я промолчу сейчас — Мидзухо будет шептать мне милые глупости, я немедленно отбросила свою мораль, совесть и здравый смысл. Моя коварная сторона говорила мне: «Я могу рассказать ему правду после того, как он признается». Сжав это краткое мгновение счастья достаточно крепко, чтобы уничтожить, я могла раскрыть Мидзухо, что я — Кирико Акадзуки, не имеющая права на его любовь, и заслужить его презрение. До признания или после — невелика разница. Учитывая мою жизнь, я должна была по крайней мере получить момент, чтобы помечтать. — Еще со средней школы я многое скрывал от тебя, Кирико. Он думал обо мне все это время? Я стала одновременно и счастливее, и грустнее. Возможно, из-за того, что все это время я предавала Мидзухо. Все это время я играла с ним, используя иллюзию несуществующей Кирико Хидзуми. У моей совести словно открылось второе дыхание: — Эм, Мидзухо, я… — я смело попыталась его прервать, но Мидзухо продолжал. — Я не уверен, что ты простишь меня, но мне все равно нужно извиниться перед тобой. Извиниться? В конце концов, я заметила, что допустила серьезное недопонимание. Он не признавался мне в любви. В таком случае, в чем он признавался? За что ему нужно было извиняться? — «Мидзухо Югами» из писем — полностью выдуманный , — сказал он. — Он — не более, чем личность, которую я создал, чтобы иметь возможность продолжать переписку с тобой. Тот, кого ты видишь сейчас, настоящий Мидзухо Югами, — абсолютно не тот человек, что был в письмах. — Что все это… — я пробормотала с облегчением. — Что ты имеешь в виду? — Я объясню все по порядку. И тогда я узнала правду. _______________

Думая лишь о себе, когда я слушала признание Мидзухо, я была настолько потрясена, что упустила возможность признаться в своей собственной лжи. Я была рада, что он лгал так же, как и я, по тем же причинам, что и я, и в тот же период; рада, что его внешний вид, общее впечатление и манера общения — все было так, как я и представляла; я была настолько сильно, сильно, сильно рада, что мне казалось, что уже не время раскрывать собственные секреты. Придя в себя, я услышала невообразимые слова, сорвавшиеся с моих губ: — Мидзухо, ты все это время дурачил меня? Я правильно понимаю? И это я сказала? Уж кто бы говорил, а мне-то стоило бы помолчать. — Ага, — кивнул он. — Значит, у тебя никогда не было ни единого друга? — Верно, — он снова кивнул. — Понятно. Я замолчала и поднесла пустую банку от чая с молоком к губам, сделав вид, что пью. — Мне все равно, возненавидишь ли ты меня, — Мидзухо поднялся. — Я заслужил это за то, как поступил с тобой. Я бесконечно лгал на протяжении пяти лет. Я пришел сюда сегодня, потому что хотел хоть раз поговорить с семнадцатилетней Кирико. Мне не нужно большего. Я удовлетворен. Он был лжецом, но честным лжецом. Я же была лжецом бесчестным. — Эй, Мидзухо, — начала я вкрадчиво. — Что? — Пожалуйста, хотя бы на следующий вопрос ответь без лжи. О чем ты думал, когда встретил меня? Он вздохнул: — Я хотел, чтобы ты не возненавидела меня. — В таком случае, — я начала без промедлений, — я буду твоим другом. Я, та, что могла бы лишь умолять об этом, воспользовалась честностью Мидзухо. Его глаза слегка расширились, и он, засмеявшись, сказал: — Спасибо. Возможно, этот обман не был обязательным. Если бы я была честна и рассказала, что у меня тоже не было ни одного друга, что меня подвергали издевательствам и дома, и в школе, возможно, мы с Мидзухо почувствовали бы что-то вроде зависимости друг от друга, и спокойно погрузились бы в эти отчаянные, нездоровые, гниющие отношения. Но я хотела хоть раз, хоть с кем-то вести себя как обычная девушка. Чтобы меня не презирали и не жалели; без оглядки на мою семью или мое прошлое; чтобы во мне видели лишь меня. И, самое важное, я хотела воплотить в реальность — хоть и в одностороннем порядке — фантазии, посещавшие мой разум во время нашей переписки. _______________

В первую очередь я решила организовать для нас совместное времяпрепровождение. — Мидзухо, ты должен проводить больше времени в обществе других людей, — сообщила я ему. — Глядя на тебя, кажется, что наибольшая твоя проблема — твоя привычка к ритму одиночки. Так что, для начала, тебе нужно научиться ритму двоих человек. Хоть я сейчас и действовала наугад, я действительно часто думала об этом. — Я понял, о чем ты, — Мидзухо согласился. — Но как? — Ты можешь просто встречаться со мной. Чаще. — Это не будет мешать тебе, Кирико? — А тебе не мешает, Мидзухо? — Нет, — он качнул головой. — Я рад. — Что ж, я тоже рада. — Иногда я не понимаю, о чем ты говоришь, Кирико. — Потому что я думаю, что тебе не нужно понимать. — Понятно, — он слегка нахмурился. Мы решили встречаться трижды в неделю, — в понедельник, среду и пятницу — чтобы проводить вместе время после занятий. Поскольку была опасность того, что на станции могут быть люди, которые знают меня, мы сменили место встречи на беседку неподалеку от пешеходной дорожки в жилом районе в западном стиле, расположенном в пяти минутах отсюда. Это была небольшая беседка с зеленой шестиугольной крышей и одной длинной скамейкой. Мы садились на нее, клали между нами CD-плеер и слушали музыку, используя по наушнику; диски для плеера мы приносили по очереди. В наших письмах мы активно обсуждали музыку, но — таковы уж письма — в них мы могли лишь поделиться прежним опытом. Таким образом, обсуждение музыки в реальном времени было для нас свежей и захватывающей возможностью. Временами мы высказывали какие-то мысли или объясняли, что именно нравится в песне, но в основном мы просто молча погружались в музыку. Провод, соединяющий наушники, был коротким, и мы буквально склонялись друг к другу; периодически наши плечи едва не соприкасались. — Тебе не кажется, что это неудобно, Кирико? — Мидзухо робко задал вопрос. — Несомненно. Но ты не думаешь, что это подходит для того, чтобы ты привык к людям, Мидзухо? Я предоставила разумно звучащее обоснование расстояния между нами. — Думаю, ты права, — ответил он и полностью лег на мое плечо. — Ты тяжелый, — пожаловалась я, но он не обратил внимания, словно слишком сосредоточился на музыке. Черт. Я была ошеломлена. Причина была не в Мидзухо, а во мне самой. Использовать свое положение, достигнутое с помощью лжи, чтобы заставлять парня делать все, что я скажу. Это была низость, которой не было прощения. Не важно, попадет в меня молния, ударит метеорит или собьет машина, у меня не будет права жаловаться. Я сказала себе, что однажды я должна буду рассказать ему правду. Но каждый раз, когда я видела его скромную улыбку, каждый раз, когда он касался меня, каждый раз, когда он звал меня по имени, моя порядочность расшатывалась. Просто еще чуть-чуть. Разве нельзя мне еще чуть-чуть насладиться этой мечтой? Так моя ложь продолжала расти. Однако, через месяц после нашей долгожданной встречи нашим отношениям пришел неожиданный конец. Моя маска была сорвана, и Мидзухо увидел меня в истинном свете. _______________

После случая с исчезновением денег мои одноклассники относились ко мне, как к воровке. Обо мне уже давно ходили беспочвенные слухи о том, что я занимаюсь проституцией, так что я не особо задумывалась о том, что меня зовут воровкой. К несчастью, в школе было полно людей, нечистых на руку, и кошельки, как и другие вещи, воровались чуть ли не каждый день, так что ответственность за все эти происшествия повесили на меня. Даже кража ученического удостоверения из классной комнаты третьеклассников, в которую я никогда не заходила, выставлялась моей работой. Что бы мне дала эта кража? После школы ученики, ждавшие меня неподалеку от школьных ворот, задержали меня и высыпали содержимое моей сумки на дорогу. Они даже обыскали карманы моей формы и мой кошелек. Я подозревала, что это значит, что они уже обыскали мой шкафчик и парту. Разумеется, они никак не могли найти у меня украденное удостоверение, так что примерно через двадцать минут обыск завершился. Но это не означало, что для меня все кончилось. В качестве мести они столкнули меня в оросительную канаву. В ней не было воды, но была липкая грязь, пахнувшая гнилью, и примерно двадцатисантиметровый слой листвы. Когда я приземлилась, моя нога поехала, и я упала в грязь. После этого на меня посыпалось содержимое моей сумки — один предмет за другим. Хохот толпы постепенно стихал с увеличением расстояния от них до меня. Я почувствовала острую боль в бедре. Видимо, при падении я наткнулась на осколок стекла или что-то похожее, что оставило глубокую, сильно кровоточащую рану. В таком грязном месте в этой ране могло начаться заражение. Я решила, что должна немедленно убраться оттуда. Однако мои ноги не сдвинулись с места. Причиной тому не была боль или шок, испытанный при виде уродливой раны. Я чувствовала себя так, словно что-то крепко сжало мой желудок, затруднив мне дыхание. Казалось, я смогла испытать страдания, как и любой другой человек. «Это ерунда по сравнению со средней школой, когда тебя швырнули в ледяной бассейн зимой» — так я говорила себе. Лежа на спине в холодной грязи, я думала. Глубина этой канавы заметно больше моего роста. Даже если я смогу подпрыгнуть и ухватиться за край, мне будет трудно выползти отсюда. Где-то здесь обязательно должна быть лестница. Но перед тем, как пойти на ее поиски, я должна собрать содержимое своей сумки. Тетради и прочее, скорее всего, пришли в негодность, так что я возьму по минимуму то, что мне нужно. На сегодня я откажусь от пути на место встречи. Просто скажу, что была больна или что-нибудь в этом духе. Как только я смогу выбраться отсюда, я сразу пойду домой, отстираю одежду вручную, затем еще раз — в стиральной машинке… И уже после этого буду думать о том, что дальше. Диск, который я взяла, чтобы послушать вместе с Мидзухо, лежал рядом со мной. Я поднялась, чтобы поднять его, и увидела, что диск сломан. Я огляделась. Канава не просто была черной — с обеих ее сторон стояли ограждения, так что никто даже не смог бы увидеть меня. Так, впервые за долгое время, я расплакалась. Я обхватила колени, сжалась и дала волю слезам. Стоило начать плакать, как слезы хлынули без сопротивления, и я забыла, когда нужно остановиться. _______________

Столкнувшие меня в канаву не позаботились о том, чтобы скинуть в грязь все мои вещи. Несколько распечаток и тетрадей остались на дороге, где их гонял ветер. Каким-то образом что-то из этого попалось Мидзухо, когда он шел домой. От его острого слуха не укрылся мой плач, смешанный с ветром. Услышав, как кто-то перелез через ограждение и спрыгнул с моей стороны, я быстро прекратила плакать и задержала дыхание. Кто бы это ни был, я не хотела, чтобы меня видели плачущей в грязи. — Кирико? — знакомый голос позвал меня, и мое сердце практически замерло. Я немедленно легла лицом вниз, чтобы спрятаться. Почему? Я была смущена. Почему Мидзухо был здесь? Откуда он знал, что это я сидела в канаве, сжавшись? — Это ты, Кирико? — спросил он еще раз. Я хранила молчание, но, когда он позвал меня снова, я решила открыться. Признание было чем-то, что должно было однажды произойти. Попытки отложить его — как я и делала — привели лишь к тому, что моя ложь была раскрыта таким ужасным образом. Это было моей расплатой. Я подняла голову и спросила: — Как ты узнал, что я была здесь? Он не ответил на мой вопрос: — О, так это была ты, Кирико. Больше не сказав ничего, Мидзухо выбросил что-то в воздух, спрыгнул вниз и шлепнулся задом в грязь. Раздался всплеск, несколько капель грязи попало мне на лицо. Почти сразу после этого в канаву упало еще много чего. То, что он бросил, оказалось открытой школьной сумкой, так что учебники, тетради, пенал и прочее упали в грязь один за другим. Он лег на спину, так же, как и я. Не волнуясь о том, что его вещи и волосы станут грязными. Некоторое время мы лежали молча. — Эй, Кирико. — Да? — Посмотри на это, — Мидзухо указал вверх. Верно. Сегодня же зимнее солнцестояние. Мы вдвоем лежали в грязи, глядя вверх на полную луну. _______________

Я не сказала ему о ране на бедре. Мне не хотелось беспокоить его еще больше. Пока мы шли по темной канаве, хлюпая ногами, я призналась во всей своей лжи. В том, как лгала в своих письмах, начиная со средней школы. Рассказала, как с появлением отчима и сводной сестры накалилась обстановка в семье. О том, как примерно в то же время надо мной начали издеваться в школе, окончательно лишив меня места в жизни. Обо всех подробностях того, как со мной обращались. Казалось, он специально не сказал ни слова, чтобы поддержать меня или выразить свое сожаление; он просто слушал меня в тишине. Однажды я попыталась сходить к школьному психологу, приходящему раз в неделю, и рассказать ему обо всех своих проблемах, но двадцатичетырехлетний выпускник колледжа, что бы я ему ни говорила, лишь давал мне формальные утрированные ответы. Такая реакция обрушила на меня осознание того факта, что меня едва слушали, и я отчетливо помню, какой дискомфорт причинила мне эта вынужденная «искренность». Так что Мидзухо, молча выслушавший меня, сделал меня счастливой. Я просто хотела, чтобы он узнал, какой я была на самом деле; я не искала сочувствия. Так что, даже когда речь шла о домашнем насилии и издевательствах, я старалась объяснить все как можно отстраненнее. Впрочем, это не изменило того, что я заставляла его беспокоиться. Любой, кто услышал бы от меня настолько серьезную исповедь, несомненно, испытал бы что-то вроде чувства долга. «Я должен сказать ей что-нибудь утешительное». Но таких магических слов просто не существует. Я слишком сильно завязла в своих проблемах, а решений этих проблем не было видно. А заявления в духе «Звучит ужасно» или «Ты просто потрясающая, если справляешься с этим» уже давно не помогали. Если люди, говорившие это, не были в моем положении и не смогли преодолеть все это, то все это было лишь пустословием. Разве это вообще возможно — утешить другого человека? Если следовать логике, то все люди, кроме тебя самого, лишь наблюдатели. Люди способны включать желание блага другим людям в желание блага самим себе. Но, может быть, для них невозможно испытывать чистое желание блага кому-то другому. Возможно, в широком смысле, в этих желаниях человек всегда скрывает желание чего-то самому себе. Может быть, он мыслил схожим образом. Он молча сжал мою руку, когда я говорила о боли, которую мне причиняли. Это был первый раз, когда я держалась за руку с парнем. Я просто хотела скрыть свое смущение, но это прозвучало так, словно я отбросила его: — Но, думаю, я ничего не добьюсь, рассказав тебе об этом, Мидзухо. Его хватка немедленно ослабла. Мидзухо был достаточно проницательным, чтобы увидеть, что скрывалось за этой фразой. Да, я косвенно спросила его: « Ты можешь спасти меня? » Примерно полминуты царило молчание. Затем он заговорил: — Эй, Кирико. — Что? Внезапно он схватил меня за плечи и оттолкнул к стене, которая была за моей спиной. Он действовал мягко, так что я не ударилась ни головой, ни спиной, но это было настолько непохоже на Мидзухо, что я была слишком потрясена, чтобы шутить. Он наклонился к моему уху и прошептал: — Если ты когда-нибудь действительно возненавидишь все , просто скажи мне. Тогда я могу убить тебя. Я подумала, что этот ответ кажется весьма продуманным для Мидзухо. — … А ты хладнокровный человек, Мидзухо. Я сказала не то, что хотела, потому что, сказав что-то вроде «Спасибо», я бы не смогла удержаться от слез. — Ага. Возможно, я и правда хладнокровный, — одиноко улыбнулся он. Я положила руку ему на спину и медленно притянула к себе. Он ответил тем же. Я знала. Эти слова, на первый взгляд кажущиеся безумными, были доказательством того, что он со всей серьезностью думал о том, как спасти меня. Его вывод был таким, каким мог быть единственный способ сделать что-то с тем, с чем уже ничего нельзя было сделать. Важнее всего было не то, что я буду убита, а то, что меня убьет Мидзухо . Парень, которому я доверяла больше всех, пообещал положить конец моей боли, когда придет время. Я никогда не слышала более утешительного обещания. Не слышала до этого, и, скорее всего, никогда больше не услышу. _______________

Придя к Мидзухо, я приняла душ и переоделась в чистую одежду. Видимо, его родители всегда возвращались после полуночи. Пока моя форма стиралась, мы поймали себя на том, что не знаем, как вести себя, и попробовали — хотя бы недолго — просто вести себя как нормальные парень с девушкой нашего возраста. Для кого-нибудь другого это показалось бы незначительной забавой, но для человека, живущего моей жизнью, это было важным событием, способным обеспечить душевный покой на ближайшие дни. Наши отношения были настолько нездоровыми и безысходными, насколько отношения вообще могут быть. Но, если подумать, выхода не было с самого начала, так что я чувствовала облегчение, погружаясь в это бездонное болото. _______________

Пока наши сердца становились ближе, наши отношения — по крайней мере, внешне — остались без изменений. Из значительных изменений можно упомянуть разве что то, что мы встречались в два раза чаще, и, когда мы вместе слушали музыку, Мидзухо обматывал свой красный шарф вокруг моей шеи. Природа утратила свои краски, дожди сменились снегом — пришла серая зима. Однажды мы, как обычно, сидели в беседке, прижавшись друг к другу, и слушали музыку. Я постоянно зевала — вчера и позавчера я практически не спала. Мидзухо горько улыбнулся: — Скучно? — Нет, вовсе нет, — ответила я и начала тереть глаза. — Недавно в библиотеке, в которую я обычно хожу, начался ремонт. Сам по себе этот факт ни о чем не говорил, и я объяснила, что, если мне хотелось спать, я спала в библиотечной учебной комнате. — Хм, выходит, ты не можешь спать дома? — Нет, особенно в последнее время. Друзья сводной сестры приходят к нам и делают все, что хотят. Отчим может спать при любом шуме, так что его это не заботит. Прошлой ночью они подняли меня в половине третьего и устроили эксперимент с проколом ушей. Я убрала волосы с уха и показала две маленькие дырочки. Мидзухо приблизил свое лицо к моему уху и пригляделся. — Думаю, если не трогать их, то они скоро заживут, но я не использовала ни антисептик, ни другие средства, так что немного беспокоюсь. — Не было больно? — Не особо. Прокол сделали мгновенно. Пальцы Мидзухо пробежались по свежим ранам. — Я боюсь щекотки, — предупредила я. Мое предупреждение показалось Мидзухо забавным. Он ощупывал мое ухо пальцами, словно пытался определить его форму в полной темноте. Прикосновения к задней поверхности уха и к мочке уха заставляли мой разум трепетать, и я почему-то чувствовала себя виноватой. — В последнее время я стараюсь спать не дома, даже если отчим и сестра не мешают мне. Библиотека — место, где я могу выспаться лучше всего. Я не могу лечь, а стул, на котором я сплю, жесткий, но в библиотеке очень тихо, там много книг и дисков с музыкой, и — последнее, но не менее важное — там я не вынуждена видеть людей, которых не хочу видеть. — И сейчас эту библиотеку ремонтируют? — Кажется, я не смогу пользоваться ей еще как минимум двадцать дней. Хотела бы я, чтобы у меня было еще одно такое место. Мидзухо оставил в покое мое ухо и задумался. Он взялся за свой подбородок и закрыл глаза. Вскоре он нашел решение. — Я знаю одно место, которое практически полостью соответствует твоим требованиям, Кирико. — Хм?.. Мне нужно о нем узнать. Срочно. Я наклонилась вперед, и Мидзухо как-то неестественно отвел взгляд. — Ассортимент там определенно беднее, чем в библиотеке, но есть несколько неплохих книг. И, разумеется, там можно слушать музыку. Место это окружено деревьями, так что там пугающе тихо, и времени закрытия там нет. А еще тебе ничто не помешает лечь там, — сказав это, Мидзухо посмотрел мне в глаза. — Но есть один серьезный недостаток. Я спросила, сдерживая смех: — В этом месте обычно спишь ты? — Именно, — кивнул он. — Так что я не могу на сто процентов назвать это хорошим предложением. — Буду честна — для меня это очень хорошее предложение. Если ты не против, я бы хотела прямо сейчас пойти туда. — Что ж, тогда на сегодня с музыкой закончим. Мидзухо выключил плеер и вытащил из моего уха наушник. _______________

Я никогда не была в комнате ни у одного мальчика, кроме Мидзухо. Таким образом, я не могла сказать, говорила ли эта комната — выглядящая чуть ли не потусторонне из-за недостатка жизни и вещей в ней — что-то о личности Мидзухо, или просто комнаты парней в основном были такими. Но я могла сказать, что огромный книжный шкаф, практически достающий до потолка, каждая полка которого была под завязку заполнена книгами, — явно не то, что можно ожидать увидеть в комнате каждого семнадцатилетнего ученика старших классов. Как только я подошла к шкафу, я почувствовала слабый запах старой бумаги. Переодевшись в одежду, которую мне одолжил Мидзухо, и трижды закатав рукава, я позвала из-за двери: «Можешь заходить». Мидзухо с любопытством посмотрел на меня, одетую в его свитер времен средней школы. Его взгляд заставлял меня нервничать, и я указала на книжный шкаф, чтобы перенаправить внимание Мидзухо на него: — Я удивлена. Впечатляющая библиотека. — Ну, не то чтобы я прочитал все эти книги, — объяснил он, словно насмехаясь над самим собой. — Я даже не то чтобы люблю книги. Скорее, собираю по привычке, если честно. Думаю, мне просто нравится ходить по книжным магазинам и покупать книги, о которых постоянно пишут в журналах — тех, которые заслуживают доверия, на мой взгляд. — Значит, ты прилежный. Он покачал головой: — Я быстро остываю и устаю от всего, что едва успеваю начать. Так что я решил, что должен сделать своим хобби то, что казалось мне наиболее скучным. Как думаешь, почему? — Потому что риск разочарования был мал, верно? — Именно так. И, пока я терпеливо искал книги, даже если я не полюбил их читать, я пришел к понимаю чувств людей, которые любят читать. Это большой шаг вперед, — он разгладил простыни, откинул одеяло и поправил подушку. — Но хватит разговоров. Все готово. Спи, сколько хочешь. Я села на холодную постель, юркнула под одеяло, и положила голову на подушку. Я и сама знала, что мои движения были неуклюжими, но было бессмысленно советовать мне перестать нервничать. Даже если и была на свете девушка, способная спокойно спать в постели парня, которого она любит, то она, наверное, потеряла нечто, что делает человека человеком. Вокруг витал запах Мидзухо. Это сложно объяснить, но важнее всего было то, что это чужой запах. Запах, который никогда не будет исходить от меня. В тот единственный раз, когда он обнял меня, мы были в оросительной канаве, так что я понятия не имела, как он пах, но, думаю, именно такой запах я почувствую, если уткнусь лицом в его грудь. И внутри меня этот запах был неразрывно связан с чувством защищенности, наслаждения и нежности. Я быстро обдумала, не взять ли втайне одеяло домой. — Я постараюсь вернуться в подходящий момент, чтобы разбудить тебя. Ну, спокойной ночи. Мидзухо задернул шторы, выключил свет и уже собрался уходить, но я остановила его. — Эм, можешь остаться здесь, пока я сплю? Его ответ показался мне немного нервным: — Лично я не против, но… Что ты собираешься делать, если у меня возникнут какие-нибудь странные мысли? Его лицо слегка раскраснелось, но я не видела этого, потому что свет был выключен. Понятно. Так Мидзухо все же воспринимает меня и в таком качестве . То, что я хотела знать все это время, — была ли его доброта ко мне чисто дружеской или в этой доброте были и романтические чувства — наконец было открыто. Мою грудь наполнило тепло. — В таком случае, я сделаю вид, что я против, — ответила я. — Этого может и не хватить, — он смущенно засмеялся. — Если я попытаюсь сделать что-нибудь с тобой, ты можешь хорошенько зарядить мне между глаз. Это заставит такого труса, как я, сразу же придти в чувство. — Поняла. Я запомню это. Я оставила в памяти заметку: ни в коем случае не бить его между глаз. Мидзухо включил настольную лампу и открыл книгу. Я смотрела на него через прикрытые веки. Проваливаясь в сон, я подумала, что эту картину я не забуду до конца жизни. _______________

Впоследствии я часто занимала его кровать. Стоило мне переодеться и лечь под одеяло, как Мидзухо едва слышно включал музыку и постепенно уменьшал громкость, когда меня затягивал сон. Когда мой крепкий сон прерывался, он наливал мне теплый чай. После чая я садилась на багажник его велосипеда, и он вез меня домой. После того, как я, засыпая, впервые заметила, что Мидзухо аккуратно поправляет одеяло, если оно съезжает вбок, я научилась правдоподобно ворочаться во время сна так, чтобы сдвигать одеяло достаточно для вмешательства Мидзухо. Сложность была в том, чтобы сдержать улыбку сразу после того, как он мягко берет одеяло и поднимает его. Сдерживание улыбки означало и сдерживание тепла внутри, и моя тяга к Мидзухо становилась все сильнее. Однажды он смотрел на мое лицо вблизи. Мои глаза были закрыты, но я слышала его дыхание, и могу сказать, что он сидел на корточках у кровати. Впрочем, в итоге он ничего такого не сделал. Если бы он попытался, я, наверное, с готовностью ответила бы ему. Нет, я правда ждала этого. Я была бы просто счастлива, если бы у него возникли «странные мысли». В конце концов, ему семнадцать, мне семнадцать. Семнадцатилетние ребята — существа, которых разрывают разные вещи, с которыми нельзя справиться. Но все же, думаю, я и не хотела большего, чем крепкий сон и Мидзухо, читающий рядом со мной, хоть ситуация и оставалась двусмысленной. Я решила, что предпочту насладиться этим совершенством, созданным из несовершенства, пока мы оба можем мириться с таким положением дел. Мидзухо сел на кровать, и я положила голову ему на колени. — Спой мне колыбельную, — эгоистично попросила я. Он тихонько запел «Blackbird». _______________

По мере того, как мы расслаблялись, конец неумолимо приближался. У меня было смутное предчувствие этого, но финал наступил намного стремительнее, чем я могла представить. Если бы мы знали, что у нас было меньше месяца, мы бы несомненно отдали друг другу свои чувства — все, до последней капли — и перепробовали все, чем занимаются влюбленные. Но так не получилось. _______________

В конце декабря, хмурой субботой, мы с Мидзухо выехали в отдаленный город. Проведя в поезде около часа, мы прибыли на станцию, настолько маленькую, что ее можно было принять за помойку. По залу ожидания раскинулась паутина, потерявшая своих владельцев; на платформе валялась оставленная шерстяная перчатка. Примерно через полчаса ходьбы мы пришли к общественному кладбищу на холме. Чистое поле было усеяно надгробиями. Среди них была могила моего отца. Я не взяла с собой ни цветов, ни благовоний. Я просто коснулась могилы рукой, села перед ней, и рассказала Мидзухо об отце. Нельзя сказать, что у меня были какие-то важные воспоминания об отце, которые я могла бы назвать памятью о нем , но я любила его. В детстве, когда у меня было плохое настроение, — например, если мама ругала меня или что-то не ладилось с друзьями — он звал меня прокатиться вместе с ним. Разъезжая по пустым проселочным дорогам под аккомпанемент старой музыки, он рассказывал о достоинствах таких песен так, чтобы понял даже такой ребенок, как я. Кроме того, именно он процитировал мне то высказывание Пита Таунсенда. Возможно, я очень трепетно относилась к музыке, потому что чувствовала в ней присутствие отца. Символ того времени, когда в моем доме царил мир, а мне не нужно было ни о чем беспокоиться. Закончив говорить об отце, я внезапно подняла другую тему: — Мой отчим залез в долги. Я понимала, что однажды это случится, с его-то страстью к азартным играм, но он должен намного больше, чем я могла представить. Он просто не сможет расплатиться с кредиторами. К тому же, люди, у которых он занимал, не кажутся очень честными, да и объявить себя банкротом будет нелегко, учитывая, что речь идет о долгах за азартные игры. Конфликт моих родителей казался бесконечным. Отчим еще не обращался к насилию, — возможно, хоть раз почувствовав себя виноватым — но это было лишь делом времени. У меня было предчувствие, что в следующий раз, получив возможность, он сделает что-то, — не знаю, что — после чего пути назад уже не будет. Я не смогу «отменить» его действия. Несомненно, огромный долг, который он накопил, разрушит мою жизнь; однако подобные постепенно растущие беды не могли активировать мою магию. Для этого был необходим крик моей души — вызвать его могла внезапная, конкретная, очевидная вспышка боли. К тому же, даже если я смогу «отменить» его долг, у меня нет гарантии, что он не повторит свою ошибку. В общем, мою магию едва ли можно здесь использовать, как ни крути. Я поднялась и отряхнулась. — Так, Мидзухо, кажется, я понемногу устаю. — Понятно. — Каким образом ты собираешься убить меня? Не отвечая, он пристально посмотрел на меня. Казалось, его что-то беспокоит; раньше я не видела у него такого выражения лица, так что сделала неверный вывод. Практически без промедления Мидзухо решительно поцеловал меня. Кладбище казалось настолько подходящим местом для нашего первого поцелуя, что я восхитилась безысходностью всей нашей ситуации. _______________

Через четыре дня время пришло. Первым, что я увидела, вернувшись домой, было мамино тело. Нет, возможно, в тот момент она еще была жива. Может быть, она была в том состоянии, когда ее можно было спасти, немедленно начав оказывать помощь. Но, в любом случае, к тому времени, когда я проверила ее пульс через несколько часов, она была мертва. Моя мать, лежавшая на полу, была одета не так, как обычно, и я не могла с уверенностью сказать, что это действительно была она — настолько ее лицо было разбито. Ее лицо было просто стерто . Отчим, сидя в кресле, наливал выпивку в бокал. Когда я кинулась к матери, он коротко бросил: «Забудь». Несмотря на это, я присела рядом с ней и взглянула на ее распухшее окровавленное лицо; мгновение спустя я почувствовала боль из-за сильного удара в висок. Отчим рывком поднял меня с пола и потащил в мою комнату. Я сжалась, обхватив свои колени; он с силой потянул меня за волосы и ударил меня в нос. В глазах покраснело, из носа хлынула горячая кровь. Боясь того, что его жестокость будет предана огласке, он обычно никогда не бил по лицу, но в этот раз у него были развязаны руки. — Ты тоже хочешь избавиться от меня, да? — спросил он. — Только попробуй. Что бы ты ни делала, я буду преследовать тебя до конца твоей жизни. Тебе не сбежать от меня. Мы ж семья. Он ударил меня в солнечное сплетение, и у меня перехватило дыхание. Эта буря наверняка будет долгой. Я вскинула руки, отчаянно пытаясь защитить лицо — хотя бы для того, чтобы потом увидеться с Мидзухо. Полностью отстранившись разумом от тела, я заполнила опустевшую голову музыкой. Мысленно я «включала» по порядку все песни Дженис Джоплин с альбома «Pearl». К концу «A Woman Left Lonely» удары внезапно прекратились. Но это произошло только из-за того, что кулак отчима «устал» из-за длительного избиения моей матери, и он переключился на использование кожаного ремня. Взмахивая ремнем, как кнутом, отчим наносил удар за ударом. Каждый удар причинял боль, заставляющую чувствовать, что сама жизнь уже надоела. Даже когда кончилась последняя песня — «Mercedes Benz», выпущенная только в акапельном варианте из-за того, что Дженис умерла от передозировки героином, выйдя за сигаретами с пятью с половиной долларами мелочью — не было видно ни малейшего признака завершения его упорства в жестокости. Я не думала. Я не смотрела. Я не слушала. Я не чувствовала. _______________

После очередного — не знаю, какого по счету — обморока я пришла в себя. Буря закончилась. Я услышала, как открылась пивная банка. По комнате разносились звуки пережевывания орехов. Хрум-хрум-хрум. Хрум-хрум-хрум. У меня не было сил даже на то, чтобы встать. Мне едва удалось повернуть шею и взглянуть на настенные часы. С момента моего возвращения домой прошло четыре часа. Я попыталась подняться, но мои руки были связаны. Думаю, это были те ленты, которыми стягивают кабели вместе. Руки были связаны за спиной, так что я не могла сопротивляться. Мое тело было покрыто рубцами. Окровавленная блузка лишилась половины пуговиц; обнаженная кожа от шеи до спины болела, словно ее поджигали. Нет — скорее всего кожа была обожжена . Именно такую боль я чувствовала, и рядом со мной был утюг, не выключенный из розетки. Во рту каталось что-то твердое. Не нужно было сплевывать этот предмет и изучать его, чтобы догадаться, что это был зуб. Я чувствовала горький вкус во рту — должно быть, от кровотечения из-за выбитого зуба. Я буквально могла прополоскать горло кровью. Выждав момент, когда отчим ушел в ванную, я подползла к неподвижному телу моей матери и взяла ее за запястье. Пульса нет. Прежде всего я осознала — если я останусь здесь, я тоже буду убита. Смерть матери я смогу оплакать и после того, как сбегу в безопасное место. Я должна сбежать от этого человека. Я выползла из спальни, так же — ползком — спустилась вниз по лестнице, и подобралась к входной двери. Там, из последних сил, поднялась, открыла связанными руками дверь, и выбралась наружу. На улице я вновь отчаянно поползла. Было сложно вновь объединить ненадолго разлученные тело и разум. Я понимала, что со мной произошло, но еще не могла почувствовать реальность всего происходящего. Сейчас я должна была «отменить» все, но я видела произошедшее так, словно все это меня не касалось. Возможно, внутренне я уже давно сломалась. Как я могу оставаться такой спокойной, когда мою мать убили? Кто-то схватил меня за плечо. Моя спина застыла. Я даже кричать не могла. Страх парализовал меня, и мое тело покинули последние силы. Когда я поняла, что это была рука Мидзухо, я испытала такое облегчение, что чуть не лишилась чувств. После этого у меня в конце концов хлынули слезы. Кап-кап-кап — слезинки падали одна за другой. Я ничего не понимала. Почему он был здесь? Я не хотела показываться перед ним в таком виде. Как только Мидзухо освободил мои руки, я немедленно закрыла ими свое избитое и окровавленное лицо. Мидзухо снял свое пальто, накинул его на меня, и обнял меня. Я вцепилась в него и дала волю слезам. — Что случилось? — спросил Мидзухо. Он говорил очень мягко, пытаясь успокоить меня, но его дрожащее дыхание выдавало кипящие в нем эмоции. Я попыталась объяснить, перечисляя разрозненные события и теряя нить повествования. Моя мать, лежавшая без сознания, когда я вернулась домой. Избиение после того, как я подбежала к ней. Испытание всех видов насилия за четыре часа. Смерть матери к тому моменту, как я пришла в себя. Мидзухо слушал внимательно и быстро все понял. Едва ли ему было нужно еще время, чтобы придти к решению . — Ты только держись. Я быстро положу этому конец. С этими словами он пошел ко мне домой. В моем уставшем мозгу даже не зародилось вопроса о том, что он собирается делать. Я должна была «отменить» все, что сделал мой отчим, но мне мешала моя благодарность пришедшему Мидзухо, и моя душа не смогла закричать. Начался снег. Мидзухо вернулся менее, чем через пять минут. Увидев его окровавленное лицо и рубашку в пятнах крови, как ни странно, у меня не возникло сожалений; я подумала, что Мидзухо красив. Нож в его руках рассказал, чему именно он «положил конец». — Лжец, — обвинила я. — Ты убил не того человека. Не ты ли говорил, что убьешь меня? Мидзухо рассмеялся: — Разве ты не знала с самого начала, что я лжец? — Раз уж ты напомнил, то да, это правда. Он совершил ошибку. Это был худший результат, который я могла представить. Впрочем, я не могла «отложить» и это. Для меня было невозможно «отменить» все те усилия, которые он приложил ради меня. — Эй, Мидзухо. — Да? — Давай сбежим. По крайней мере, куда-нибудь не очень далеко. Мидзухо шел, неся меня на спине. Украв непристегнутый велосипед на железнодорожной станции, он посадил меня на багажник и начал крутить педали. Мы оба понимали, что наш побег ведет в никуда. Мы и не собирались сбегать по-настоящему. Нам просто нужно было время, чтобы попрощаться. — Давай жить вместе, когда окончим школу, — сказал Мидзухо. Зная, что это невозможно, я все же согласилась. Мидзухо гнал всю ночь. Темно-синее небо сначала окрасилось в фиолетовый, затем разделилось на два слоя — тускло-красный и голубой. После этого взошло солнце, и велосипед несся навстречу рассветным лучам. Наши холодные тела начали отогреваться, а тонкий слой снега, присыпавшего дорогу, — таять. Остановившись у супермаркета, мы купили торт и курицу. Кассир, безразличный студент колледжа, отбил наши покупки, не сказав ни слова о нашем виде. Мы сели на скамейку и начали есть. — Курица и торт навевают мысли о дне рождения, — отметила я. — Ну, в некотором смысле, сегодня есть, что отметить, — пошутил Мидзухо. Младшеклассники с любопытством смотрели на парочку избитых и окровавленных старшеклассников, уплетавших с утра пораньше еду, больше подходящую для вечеринки. Мы выглядели настолько грязными, что один из них спросил: «Эм, это для Хэллоуина? Это ваши костюмы для Хэллоуина?» Переглянувшись, мы с Мидзухо расхохотались. После этого мы продолжили движение. По дороге мы проехали мимо группы учеников моей школы. Увидев, как они довольны собой, я вспомнила, что сегодня был день культурного фестиваля. Казалось, это событие принадлежит какому-то другому миру, далекому от меня. Среди этой группы было и несколько человек из тех, что издевались надо мной. Они пришли в ступор, увидев, как меня, покрытую синяками, увозит на велосипеде мимо школы окровавленный парень. Зарывшись лицом в спину Мидзухо, я плакала от смеха и смеялась сквозь слезы. Я чувствовала себя так, словно яд, так долго отравлявший мое тело, наконец был выведен из организма. В конце концов, мы добрались до парка аттракционов. Это было моей мечтой. Я хотела хоть раз сходить в парк аттракционов с Мидзухо. В тот самый парк, в котором я счастливо проводила время с папой и мамой. Мы спрятали пятна крови на одежде под плащами, но синяки на моем лице и запах крови, исходящий от Мидзухо, скрыть было невозможно. Прохожие пялились на нас, чувствуя, что аура насилия, исходящая от нас, не подходила этому парку. Но мы с Мидзухо не обращали на это внимания и бродили по парку, держась за руки. Он сказал, что хочет прокатиться на колесе обозрения, я выбрала американские горки. После краткого невинного спора он сдался, и мы начали с американских горок. О последующих событиях у меня остались лишь смутные воспоминания. Единственное, что осталось в моей памяти — авария произошла сразу после того, как мы сели в вагон американских горок. Возможно, это было наказание свыше — наказание для меня, не для Мидзухо. Шум. Тряска. Все поплыло. Металл. Крики. Неразбериха. Снова шум из-за спины. Скрежет, скрежет, скрежет, скрежет, скрежет, скрежет. Брызжущая кровь. Крики. Неразбериха. Брызжущая кровь. Плоть. Крики. Рвота. Плач. Когда я пришла в себя, Мидзухо исчез, а на его месте было что-то, что когда-то было Мидзухо. Вот, о чем я подумала. Мидзухо стал убийцей, потому что встретился со мной. Мидзухо погиб ужасной смертью, потому что встретился со мной. Во всем была виновата я. Если бы меня не было, этого бы не произошло. Мидзухо не должен был встречаться со мной. Все это время я думала, что мой отчим притягивал беды. Но я ошибалась. Это была я. Я притянула к себе отчима и его дочь, я убила свою мать, я убила Мидзухо. До самого конца от меня у него были одни проблемы. Я услышала звук музыкальной шкатулки — звук, которого не слышала уже давно. В этот раз получилось «отложить» больше событий, чем раньше. Я вернулась на месяц назад и «отменила» нашу встречу с Мидзухо. У меня не было права на встречу с ним. Но «Кирико Хидзуми» не сделала ничего плохого. Не было нужды стирать существование девушки, которая поддерживала Мидзухо. Так что я отменила только нашу встречу. Я стерла это событие и вернула Мидзухо к его повседневной школьной жизни. Так будет лучше. Без меня Мидзухо сможет завести друзей, влюбиться, жить нормальной жизнью. Я забыла все. Все, что он говорил мне. Все, что он сделал для меня. Тепло его рук. Подаренные им воспоминания. Потому что, даже просто думая о нем, я смогу заразить его своим несчастьем. Отменив нашу встречу, я перестала изменяться с возрастом. Прошел год, мне по-прежнему было семнадцать, как и во время второго года старшей школы. Видимо, я как-то «откладывала» взросление, но я не помню, как добилась этого. Возможно, в глубине души у меня жило упорное желание — я хочу хотя бы остаться такой, какой он любил меня . Выходит, я подсознательно ждала дня нашей встречи.

↑ В анлейте — comics cafe

↑ https://ru.wikipedia.org/wiki/Please_Mr._Postman

************************************

Данная глава взята из открытого источника. Файл был скачан с сайта: https://loghorizont.ru/

Если вам понравилась глава:

Оставьте комментарий: https://loghorizont.ru/Bol-Bol-Uxodi/

Отблагодаритьте нашу команду: https://loghorizont.ru/podderzhat-proekt/

Помочь проекту, кликнув на рекламу: https://loghorizont.ru/

************************************

10. Доброй ночи

Теперь, когда магия Кирико угасала, все, что она «отменила», возвращалось к надлежащему состоянию. Видимо, авария, в которой я погиб, привела к тому, что парк был закрыт и заброшен. Парк превратился в руины. Все в нем было полуразрушенным, словно парк начали разбирать, но бросили это дело на середине. Мы вышли из вагончика, наполненного опавшими листьями. Обернувшись, я увидел ржавое колесо обозрения, покачивающееся при порывах холодного ветра. В кабине управления не было никого; все вокруг было усыпано битым стеклом. В парке были лишь мы с Кирико. — Когда ты поняла, что я — Мидзухо Югами? — спросил я. — Когда уснула у тебя на плече на Хэллоуин, на меня накатила ностальгия, — ответила Кирико. — Тогда я и поняла все. Осторожно спустившись по лестнице, полной провалов, мы взялись за руки и отправились в прогулку по парку. Не все огни этого парка погасли; где-то еще мерцали последние из них. Асфальт под ногами был изломан; в ямах и трещинах прорастала трава. Ограждение вокруг колеса обозрения заросло плющом, с белых лошадей, украшавших карусели, облезла краска, несколько вагончиков лежали на земле, опрокинувшись. На посадочной платформе американских горок колосился веерник * ; вагончики были накрыты голубым брезентом. Прогуливаясь вдоль поросших мхом рельсов, мы увидели в пустом бассейне, находящемся внизу, груду обломков. Скамейки, указатели, велосипеды-тандемы, карты [машинки], палатки, игрушечные солдаты, лишившиеся оружия, безносые клоуны, коньки, колеса, бочки из-под горючего, железные трамплины, посеревшие цветы, статуи птиц. Я обратился к Кирико: — Кирико, почему ты не смогла отложить свою смерть хотя бы на месяц, но смогла отложить чужую смерть больше, чем на пять лет? — Будет проще понять, если мыслить от противного, — предположила она. — Я просто не могла отложить собственную смерть на пять лет. Я принял ее ответ. Возможно, я и вовсе не должен был спрашивать ее об этом. Думаю, я также понял и то, из-за чего Кирико лишь избила своего отчима молотком в качестве мести. Я уже отомстил ему за нее. С него лишь продолжилась месть Кирико. В таком случае, остается последний вопрос. Если смерь Кирико приведет к тому, что все «отмененные» ей события произойдут, то что будет с нами? Как только «отсрочка» аварии, в которой я убил Кирико, истечет, она умрет. И, как только Кирико умрет, истечет «отсрочка» аварии в парке развлечений, из-за которой я умер, и я уже не смогу сбить Кирико — меня просто не будет в живых. Эта ситуация схожа с «парадоксом убитого дедушки», касающимся путешествий во времени, — только «жизнь» и «смерть» поменялись местами. Выживет ли Кирико? Едва я задумался об этом, она заговорила: — Думаю, когда ты уйдешь, я вскоре последую за тобой, Мидзухо. Это будет моей платой за все мои преступления. — Нет, я не допущу этого, — ответил я. — Что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты осталась жива. Кирико уткнулась лбом мне в спину: — Лжец. Я не ответил. Она была права — я был лжецом. Я буду рад, если она после смерти последует за мной. — Кстати, как думаешь, как долго нам еще ждать? — спросил я. — Еще чуть-чуть, — ответила она с одинокой улыбкой. — Чуть-чуть. — Понятно. Мысленно я сосредоточился на надвигающейся смерти, но я особо грустил из-за нее. Сейчас, когда моя память вернулась ко мне, я знал, что я стал спасением хотя бы для одной девушки. Моя душа все же была способна ярко гореть. Чего еще я мог хотеть? Сойдя с рельсов и обойдя все аттракционы, мы сели на железную скамейку перед колесом обозрения. Прямо как в те дни, когда мы слушали музыку в беседке, используя по одному наушнику. Перед глазами проплыла маленькая белая капля света. Пока мои глаза не сфокусировались, я и не понял, что это был снег. Верно, по радио говорили, что в этом году первый снег выпадет раньше. Постепенно падающие снежинки стали достаточно крупными, чтобы видеть их, не напрягая зрение. — Я рад, что мы смогли увидеть это все напоследок, — сказал я. — Да. Я заметил, что голос Кирико слегка изменился, и посмотрел на нее. Теперь ей было не семнадцать лет. — Эй, Мидзухо, — сказала двадцатидвухлетняя Кирико, — ты ненавидишь меня? — Ну а что насчет тебя, Кирико? Ты ненавидишь меня за то, что я сбил тебя? Она покачала головой: — Время, проведенное с тобой, стало настоящей жизнью для меня. Ты вдохнул в меня жизнь. Я могу позволить тебе убить меня еще раз или два. — Это все упрощает. Я чувствую то же самое. — … Правда? Хвала небесам, — сказав это, Кирико положила свою правую руку на мою левую. Я перевернул руку и сплел свои пальцы с ее. — Возможно, сейчас это бессмысленно произносить, но… — Что такое? — Я люблю тебя, Кирико. — Я знаю. — Понимаю, я же говорил, что это бессмысленно. — Я тоже люблю тебя, Мидзухо. — Ага, я знаю. — Тогда, может, поцелуемся? — Давай. Наши лица сблизились. — Ох, если подумать, — Кирико заговорила, когда мы оба уже приготовились к поцелую, — кажется, «этого» в итоге не произошло. — Повод вспомнить письма через столько лет. — Значит, ты тоже помнишь это, Мидзухо? — Ага, — я кивнул. — И, пожалуй, «это» не просто ложь. — Так что, — Кирико улыбнулась, — я рада, что в конечном счете знаю это. Наши холодные губы слились. Как только это произошло, из динамиков полилась музыка, предвещающая закрытие парка. Как по заказу, погасли даже тусклые огни, все еще остававшиеся в парке. Ночь поглотила парк. Я ненавижу этот мир. Несмотря на это, я считаю его прекрасным. В нем есть бесчисленное множество вещей, которые слишком печальны, чтобы их вынести, и множество иррациональных вещей, которые я не могу простить, но я не жалею о своем появлении в этом мире в качестве человека, а не цветка, птицы или звезды. Письма, которыми мы с Кирико день за днем обменивались. Музыка, которую мы слушали, прислонившись друг к другу. Луна, на которую мы смотрели, лежа в грязи. Тепло ее рук в моих руках. Наш первый поцелуй на кладбище. Ритм ее дыхания, когда она опиралась на меня. Пианино, на котором мы играли в моей тусклой квартире. Пока у меня были настолько прекрасные воспоминания, я мог повернуться к миру спиной и держаться с ним за руки. В конце концов, я увидел карусель. Возможно, это был мир, на демонстрацию которого Кирико потратила свои последние силы — мир, в котором все печали были «отменены». Смеясь, мы сели на лошадей — оба в детском возрасте. Мы протянули руки друг другу и наши пальцы соприкоснулись. Деревянные лошади покачивались вверх и вниз; звучала музыка, словно пришедшая из далекого детства; в темноте мерцали яркие огни. Я бы хотел, чтобы эта картина сохранилась навсегда, но она была мимолетна, словно пламя спички. Снег завалил мои плечи и голову. Мои веки опустились, и чувства медленно растворялись вдалеке. Очаровательным дням, полным ошибок и лжи, наступал конец. Единственным, что я мог оставить Кирико, после того, как она прожила жизнь, наполненную большей болью, чем жизнь кого-либо еще, было это глупое утешение. Я нежно погладил ее по голове и произнес эти слова. Боль, боль, уходи. ↑ susuki grass — Miscanthus sinensis

************************************

Данная глава взята из открытого источника. Файл был скачан с сайта: https://loghorizont.ru/

Если вам понравилась глава:

Оставьте комментарий: https://loghorizont.ru/Bol-Bol-Uxodi/

Отблагодаритьте нашу команду: https://loghorizont.ru/podderzhat-proekt/

Помочь проекту, кликнув на рекламу: https://loghorizont.ru/

************************************

Послесловие автора

Нас окружает множество ям, в которые мы легко можем провалиться. По крайней мере, именно так я вижу мир. Маленькие ямы, большие ямы, глубокие ямы, мелкие ямы, бросающиеся в глаза и незаметные ямы, ямы, в которые еще никто не падал, ямы, в которых побывало уже множество человек. Действительно великое разнообразие. Из-за мыслей обо всех этих ямах и о каждой из них мне стало затруднительно сделать хотя бы шаг. Когда я был молод, мне нравились истории, которые позволяли забывать об этих ямах. И речь не только обо мне; казалось, все предпочитают писать истории, описывающие безопасный мир, в котором все ямы закрыты. Можно назвать их «стерильными историями». Разумеется, в этих историях с героями происходят не только хорошие события; на самом деле, они переживают больше страданий и невзгод, чем обычный человек. Но, в конечном счете, все эти трудности лишь закаляют героев и обнадеживают их тем, что «люди могут принять что угодно и жить дальше». Таковы эти истории. Мне кажется, что мы сами не хотим привносить в наши рассказы печаль. Но однажды я внезапно осознал, что я упал в темную яму. Мое падение было абсолютно нелепым, ничто не предвещало беды. Это была невероятно тесная и незаметная яма, так что я не мог рассчитывать на чью-либо помощь. К счастью, яма эта была не настолько глубока, чтобы я не выкарабкался из нее, и, спустя долгое время, я все же смог выбраться самостоятельно. Едва вернувшись на поверхность, вновь наслаждаясь теплым солнцем и чистым воздухом, я задумался. Не имеет значения, насколько осторожны люди, они никогда не знают, где их ждет ловушка. Таков наш мир. И, возможно, следующая яма, в которую я провалюсь, будет глубже, чем та, из которой я выбрался. Она может оказаться достаточно глубокой, чтобы я больше никогда не появился на поверхности. Что я буду делать в такой ситуации? После этого я прекратил зачитываться этими «историями, затыкающими дыры», о которых я рассказал. Вместо них я перешел на истории, показывающие «людей, которые ладят друг с другом и радуются, находясь в ямах». Потому что я понял, что хочу услышать историю о человеке, который может — находясь в темной, глубокой, тесной, холодной яме — улыбаться искренне, без обмана. Для меня нет ничего, что могло бы стать лучшим утешением, чем это. «Боль, боль, уходи» — история о людях, которые провалились в яму, из которой им уже никогда не выбраться. Тем не менее, я писал ее, не намереваясь создать абсолютно мрачную историю; она должна была стать и веселой. Вам действительно может показаться, что это не так, но это так. Это так.

************************************

Данная глава взята из открытого источника. Файл был скачан с сайта: https://loghorizont.ru/

Если вам понравилась глава:

Оставьте комментарий: https://loghorizont.ru/Bol-Bol-Uxodi/

Отблагодаритьте нашу команду: https://loghorizont.ru/podderzhat-proekt/

Помочь проекту, кликнув на рекламу: https://loghorizont.ru/

************************************

Друзья, если Вам понравилась книга, и работа нашей команды по созданию электронной книги

Поддержите Нас символической оплатой, даже если это будет 0.1$ / 1RUB или кликните на рекламу на сайте.

Нам будет очень приятно осознавать, что проделанная работа принесла Вам пользу, и наша команда старались не зря.

Поблагодарить авторов и команду. (ссылка на раздел поддержать проект https://loghorizont.ru/podderzhat-proekt/)